Та стукнула тяжелым кулаком по столу:
— Хватит реветь! Поедешь ты, больше некому! — И уже мягче добавила: — Нынче не бабы мы, Клавдия. Время такое, что все мы должны стать мужиками. А ты мокреть разводишь, разжалобить меня хочешь.
И Клава уехала.
Васена каждый день шастала по полям: не подсохло ли где. Наконец скомандовала:
— Ну-ка давайте, пахари, на Спасские платки.
Спасские платки — поля на взгорье, там всегда раньше подсыхало.
Провожали нас всей деревней. Как тронулись мы, широко перекрестилась Васена на белый росточек колокольни над дальним лесом, сказала громким и сердитым басом:
— Ну, господи благослови!
И так неожиданно прозвучало это в устах Васены, не признававшей ни бога, ни черта, что все поневоле заулыбались.
Провожали каждого пахаря бабьи глаза и словно заново видели их. Колька Татьянин — этот плечистый, и руки у него что у доброго мужика. Толька Приезжий хоть и не плечист, но жилист, вытянет. Васька Мокеев да Костяха Крайний тоже крепкие парни. А вот Ванюшка-то Егоров мальчишка еще, да и Колька Шурин тоже. «Эх, ребята, ребята!»
В первый день напахали мы немного: сыра земля. А на другой день подняли нас с рассветом, и ходили мы за плугом до заката солнца. Так же и на третий день, и на четвертый.
В один из этих сияющих весенних дней у Васены умерла от скарлатины пятилетняя дочь. Занятая по горло делами, Васена слишком поздно повезла ее в больницу.
В этот страшный день в доме председательши было тихо. Не слышно ни рыданий, ни причитаний. Притихла и вся деревня. А сама Васена пришла в правление и, как всегда, занялась делами. Зашедшие бабы начали было сочувственный разговор, но она оборвала их:
— Это мое, не колхозное, потому и нечего обсуждать.
«Железная», — решили бабы.
Никто не видел ее слез, только почернела она лицом, так что страшно было глянуть. Иногда уставится немигающими глазами в окно и сидит так долго, не шевелясь. Тогда все заходящие в правление значительно переглядывались и качали головами: «Лучше бы она плакала. А так недолго и рехнуться».
Девочку похоронили, и прямо с погоста Васена зашла на поле, которое пахали. Мы только что сели перекурить. Неподалеку паслось стадо, и пастух подсел к нам.
— Мужик идет, — сказал Костька Крайний, завидев председательшу, и мы все разом бросили окурки.
— Как дела, парни? — спросила она, подходя к нам.
Голос у нее был глухой, хриплый.
— Лошади вот устали, — ответил я за всех. — Мы дали им отдохнуть.
— Лошади ночью отдохнут. Каждая минута дорога.
Мы тотчас встали, отряхнулись.
— И ты тут! — сказала Васена пастуху. — Мне с тобой, кавалер, поговорить надо. Ну-ка, отойдем.
Они пошли к стаду — здоровяк пастух и, вровень с ним, такая же широкоплечая Васена. Она на ходу что-то стала говорить ему, энергично рубя кулаком воздух.
Мы переглянулись. Ситуация была ясна: последние ночи пастуха видели за гумнами с дояркой Дуськой. Бабенка она веселая, мастерица ругаться через улицу, уперев руки в бока, охочая попеть да поплясать. У нее трое детей, муж исправно пишет с фронта…
Васена с пастухом остановились невдалеке, и, слышно, она повысила голос. Ветром относило к нам обрывки ее гневной речи: «бесстыжими глазами», «ряшку наел», «боров толстый»…
— Мужики на фронте, а ты ихних баб обгуливаешь! — выкрикнула она напоследок. — Я тебя, симулянта, живо на фронт отправлю!
Она резко повернулась и пошла к деревне, а пастух как побитый вернулся к нам, сказал уныло:
— Это не баба, а конь…
В тот же день Васена вызвала зачем-то Дуську. Чтобы никто не мешал разговору, всех из правления выпроводила. Через некоторое время та выскочила распаренная, с красными, наплаканными глазами.
Больше ее с пастухом не видели.
Посевная страда была в разгаре. Вечером мы валились с ног от усталости. Спали мертвым сном, по утрам вставали трудно. А попробуй только опоздай: Васена заметит — враз оштрафует на пять трудодней, и тогда что работал три-четыре дня, что нет.
По ночам мне снилась земля: все отваливается, отваливается она от плуга, переворачивается земляной пласт, поблескивая на срезе и рассыпаясь в комья. Стоило даже просто закрыть глаза, и начиналось это движение земли, будто наяву.
Утром бывало холодно, и мы выходили на работу в валенках с калошами и ватниках. Но потом так славно пригревало солнце, что мы раздевались до рубах, закатывали рукава и ходили босиком, налегке. А останавливаясь на перекур, ложились на эти теплые ватники и толковали о том о сем.
Случилось так, что однажды, расположившись отдыхать, мы уснули: уж больно ласково светило солнце, а ветер приятно гладил лица. Лошади, волоча за собой плуги, перепутав постромки и вожжи, разбрелись по лужку.
