«А в Выселках сейчас… самая пора! Погоди ты! Какие Выселки? Нет их… Ну что ж, в Кузярине. Это одно и то же. Да… Все небось такие веселые, словно праздник каждый день. Или так только кажется? Во всяком случае, нет там чужих, все свои. Эх, бывало!.. По деревне идешь, навстречу тебе бригадир — надо перекурить, перекинуться словом; потом, глядишь, доярки идут — с ними пошутишь. Валька на тракторе мимо проедет — улыбка у него от уха до уха, обязательно поздоровается да и брякнет что-нибудь к тому же. Вся деревня как будто родной дом. А город, что ж, город красивый… Ишь как купол-то на солнышке сияет! Белые дома, красивые дома. Сюда в гости хорошо приезжать. Вот как тогда Маша приехала…»
…Чем больше приглядывался тогда Евгений Евгеньич к своей сестре Маше, тем яснее и яснее осознавал разительную перемену, происшедшую в ней. Обычно тихая и молчаливая, она сидела за столом не как бедная родственница, которая заглянула сюда из нужды, ради ночлега, — она была равна со всеми, как бы хозяйка. Ничего она не сделала и не сказала такого особенного, но и Борис, и невестка Наталья выглядели при ней гостями; они как бы безоговорочно признали ее старшинство по чину, а сестра его Маша принимала это как должное.
Перемена произошла в ней, по-видимому, не сегодня и не вчера, а много раньше, и он, старик, только теперь заметил ее. Перемена в Маше не была внешней. Внешне она осталась такой же, как и раньше, разве что лицом чуть-чуть постарела. Но что-то произошло в Машиной жизни такое, отчего она как бы пришла в себя, как бы опомнилась и воспрянула к новой жизни, как бы оглянулась вокруг и осознала себя по-новому. Вот это Евгений Евгеньич почувствовал очень ясно, сидя тогда за одним столом с нею.
Его родная сестра сидела в городской квартире, богато обставленной, с паркетным полом, с коврами; она сидела за столом, накрытым совсем по-городскому, когда перед каждым стоит тарелочка с его кушаньем, когда для сливочного масла полагается один нож, а для торта — другой, когда чай в фарфоровой чашке мешают серебряной ложечкой, а сахар берут особыми серебряными щипчиками, — и Маша ничему не удивлялась, не стеснялась, более того — сидела уверенно и даже горделиво.
Да, и эти руки с трещинками на ладонях, и шаль, накинутая на плечи, и бурое, обветренное лицо, привыкшее к солнцу и ветру, — все изобличало в ней человека деревенского, которому, казалось, должно было быть непривычно в обстановке, в какой они сидели сейчас. Однако Евгений Евгеньич чувствовал в ней внутреннюю пружину, которую раньше не замечал никогда, но присутствие которой явственно ощущалось теперь и во взгляде Маши, и в ее голосе, и в уверенных, спокойных жестах.
— Ну, как вы там, теть Маша? — спрашивал Борис Евгеньевич, усаживаясь поудобнее на стуле и приготавливаясь к длинному разговору. — Небось новостей у вас там, а?..
— Ну да. Новости — это по радио слушайте да по телевизору. А у нас…
Однако вид ее говорил обратное, и через минуту-две Марья Евгеньевна уже выкладывала их: кто женился, кто родился, какую школу построили, что случилось и что еще должно произойти.
Борис Евгеньевич слушал, подпершись рукой, и на лице его был написан такой интерес, с каким он иногда смотрел по телевизору спектакль. Невестка подвигала гостье сахарницу, подкладывала сухарики или печенье, наливала ей из чайника и все это делала осторожно, чтобы не помешать ее рассказу.
Борису Евгеньевичу был явно приятен разговор, он изредка переглядывался с женой, оба улыбались.
— Отстал я, отстал. Думал, скоро Кузярино, как и наши Выселки…
— Ну уж нашел что сравнивать! — гостья вся вскинулась. — Наше Кузярино с Выселками! Сравнил хрен с пальцем!
Бориса Евгеньевича пробрал смех.
— У нас, Боря, деревня не простая, у нас центральная усадьба. Ты вот сколько годов обещаешься ко мне в гости приехать? То-то, милый племянничек. Приедь, погляди. Ты ить раньше-то бывал в Кузярине, помнишь его. О, теперь и не узнаешь! Все иначе, и все не так. Как же, как же — растем! Слышь-ко, у нас Степан Макашин вздумал строиться, уж нижние венцы сруба положил, а ему говорят: стой, начинай все сначала, сдай назад на полметра, не, порть линию. Во как строго!
Евгений Евгеньич с удовольствием наблюдал за сестрой: разрумянилась она, похорошела, даже помолодела.
— И еще что-нибудь строите? — спрашивал Борис Евгеньевич. Он становился все серьезнее и внимательнее.
— Как же! У нас целая бригада работает. Мастерские в прошлом году сделали, коровник построили на триста голов тоже в прошлом году, сушильно-сортировальный двор к лету обещают…
— Ишь ты, надо посмотреть.
— Приезжай, Борюшка, дорога невелика. И встретим, и проводим.
— Ну, а Виктор твой как?
— А что Виктор? Здоров, работает. Дома почти не вижу его, все в мастерской да в мастерской. Сейчас станки привезли новые, так ему охота научиться токарем, чтоб разряд был.
— В трактористах не хочет, что ли? — насторожился Евгений Евгеньич.
— Почему? Он уже тракторист. А говорит, что все надо уметь. Мало ли в чем нужда будет! И на комбайне, и на грузовой он умеет, а теперь вот токарем.
