Кто-то ехал на телеге у околицы, но отсюда, от лесу, разве разглядишь!.. Евгений Евгеньич, стоя на толстых сучьях дерева, отдыхал. На соседнее дерево села золотисто-желтая птица, прощебетала скрипуче, тотчас сорвалась с ветки и исчезла.
«Иволга, — определил Евгений Евгеньич. — Ишь как она… Видно, узнала меня».
Повел взглядом чуть в сторону и вдруг увидел невдалеке какую-то бабу. Она, высоко вскидывая граблями охапки, клала в копны лесное сено.
«Это уж кто-то из наших, из выселковских. — Евгений Евгеньич еще более повеселел и поспешил слезть с дерева. — Ишь, по-прежнему косят здесь. Я и говорю: стоят Выселки, как крепость. Все здесь по старому порядку, все в свой черед, как заведено».
Он спрыгнул на землю и теперь уже не торопясь, степенно и задумчиво стал закуривать: вытащил кисет, гармошку из газеты, свернул толстую самокрутку, плотоядно косясь на нее. Очень вдруг захотелось курить, и табачку он на эту цигарку не пожалел: теперь чего уж — дома! Без табачку не останется. Он затянулся тоже неторопливо, глубоко. Теперь уже как бы нехотя поднял с земли «сидор» и шинель и, заранее улыбаясь удивлению и радости той выселковской бабы, что сгребала сено, пошел в ее сторону.
В этом месте была довольно просторная и ровная поляна. Как обычно, ее из года в год выкашивали, а если б не выкашивали, давно б заросла она березками да кустами ольхи. Сено отсюда не возили к сараям в деревню, как это делали со всем луговым сеном, а клали его в один стог, потому что проехать сюда летом нет возможности: на опушке леска — низина. Вот когда эту топь скует ледком да выпадет снег, тогда и приезжали на санях. И сам он сколько раз косил тут и не раз приезжал зимой. В августе в этом леске дружно высыпали рыжики, и Евгений Евгеньич вспомнил о них сейчас, но вспомнил мимолетно, не успев удержаться на приятном воспоминании.
Он вышел на опушку и здесь остановился за кустами. Баба работала сноровисто, старательно, торопясь. Ситцевое платье на ней широкими пятнами темнело под мышками, выгоревший платок по-старушечьи низко надвинут на брови. Была она боса, стоптанные мужские ботинки, в которых она, видимо, пришла сюда, валялись в стороне.
Шуршала трава под граблями, шелестели на ветру листья ольшняка на опушке, жужжал шмель, роясь в белой кашке рядом с солдатскими сапогами остановившегося Евгения Евгеньича.
«Это кто же?» — думал он, глядя, как снуют грабли, как они ловко и сноровисто очесывают мелкие кусты, обнажают лысые холмики. Он не решался подойти, пока не узнает: неудобно как-то. «Погоди-ка, кто?»
Баба, сгребя сено в валок, бойко набирала граблями к ноге охапку: удар в середину, слева, справа, опять в середину — сено сбивалось в плотный пласт. Она сбивала, пока хватило грабельника, потом нагнулась, подхватила его, широко шагая, понесла к копне и, напружая сильную спину, вскинула наверх.
Евгений Евгеньич опять опустил на траву, что нес в руках, сел на пенек, глядел, щурясь от едкого дыма махорки. Он волновался немного от предстоящей встречи: вот она сейчас обернется, закричит: «Евгеньич! Черт те дери! Это ты? Чего сидишь? Хоть поздоровайся. Али не узнал меня? Жена там тебя дожидается…» Он скажет в ответ что-нибудь шутливое, поговорят они, а потом он, нарочно не спеша, отправится домой.
Он сидел, покуривая и сдерживая рвущуюся радость. Вот оно! Он дома, пришел. С удовольствием наблюдал за бабьей работой, словно та не копну сена клала, а танцевала перед ним.
«Погоди-ка, чтой-то я ее не узнаю? — с упреком самому себе подумал он. — Это кто же? Ну-ка, повернись лицом ко мне. Вот что значит четыре года в деревне не был! Земляков не узнаю».
А баба охлопала копну, очесала ее — копна выходила ровная, окладистая; осталось только на вершину положить пару хороших охапок. Красиво у нее получалось — позавидуешь, вот до чего!
«Да и бабенка тоже что надо, — определил Евгений Евгеньич, молодецки прищуривая глаз. — Платье на ней черт-те какое, а принарядить… В силе баба, в самой, можно сказать, поре».
Она обернулась и замерла, увидев его, сидящего на опушке. Несколько секунд солдат и женщина ошеломленно смотрели друг на друга.
Она машинально, не сознавая, что делает, прислонила грабли к копне. Евгений Евгеньич медленно поднялся. Не сводя с него глаз, женщина стянула с головы платок, провела им по лбу, по щекам, словно только что умылась и теперь утирается.
— Варь! — воскликнул он. — Ить это ж ты!
И она пошла к нему навстречу тяжеловатой походкой, глядя на него и нерешительно, и тревожно. Тоже не узнавала, что ли? Или глазам своим не верила?
Они неловко обнялись; Варвара содрогнулась от короткого рыдания и тотчас засмеялась, отступила на шаг.
— Господи! — наконец вымолвила она. — Да как же…
— Я тебя и не узнал!
— Родной мой! — вырвалось у нее более изумленно, чем радостно, а он засмеялся. — Что ж ты сидел?
Только теперь она осознала, что не привиделось ей, не приснилось! Вот он, живой-здоровый стоит перед ней, словно из-под земли вырос.
— Что ж ты тут уселся? — повторила она. — Жена умаялась на работе, спина не просыхает, а он сидит себе, глядит да покуривает.
