— Ох, грозна у тебя женушка! — Михаил сокрушенно мотает головой. — Я даже струхнул. Она б нас раскидала обоих, вот так, ежели что.
И он рокотно хохочет.
— Раскидала бы, — соглашается Сергей Викторыч, тоже смеясь.
— Дураки, — доносится из палатки более успокоенно.
— Нет, моя женушка не шелохнется, не заступится — ни-ни! Моя еще посоветует, как лучше мужа отколошматить!
Свояки опять рассаживаются у костра, подбрасывают дровишек, и словно бы от вспыхнувшего огня оба веселеют, поглядывают друг на друга дружелюбно.
— Слушай, и откуда в тебе вот такая уверенность? — Сергей Викторыч задирает свояка уже беззлобно. — Я ведь не в обиду тебе… На каждый жизненный случай у тебя тотчас готова оценка. И ты мгновенно решаешь, как поступить, что сказать, куда пойти… Почему у тебя так?
— А чего тут не знать! Бьют по морде — давай сдачи. Все ясно. А ведь ты как? Тебе фонарь навесят — будешь размышлять: может, и за дело…
— Верно, буду, — несколько растерянно повторяет свояк. — А если и впрямь за дело, а?
Михаил опять хохочет:
— Во-во!..
— А у тебя что, никогда не бывает в чем-нибудь сомнений?
— В чем, умная голова?
— Ну, мало ли…
— Не бывает! — Михаил рубит рукой. — Черное — это черное. Глупость — это глупость. Враг — это враг. И нечего размышлять. Точка!
— Но как ты определяешь, кто друг, а кто враг? И что черное, а что белое? Объясни, мне это интересно. Ты как-то заранее все решил: то хорошо, это плохо.
Михаил и тут не задумывается:
— А у меня запросто! Дважды два — четыре. Материя состоит из атомов… Ты что, не согласен с этим?
— Смотри ты как… Ну хорошо, с этим-то я согласен. А вот если неправильно сделал что? Оглянуться надо, подумать.
— Зачем это я буду оглядываться? Вот чудак! Неправильно так неправильно, хрен с ним. Если б надо было оглядываться, природа мне на затылке еще один глаз поставила бы. А так у меня оба впереди. Значит, надо глядеть вперед. Вот так.
— А шея зачем?
— Отвяжись, ну тебя!
Михаил неожиданно легко поднимается, выдергивает рубаху из штанов и мигом спускает с себя всю одежду. Она с него, круглого, толстого, сходит разом, как скорлупа с каленого яйца. Голый, грузный, ничуть не смущаясь своей наготы, он похлопывает себя по бокам, подходит к обрыву и вдруг кидается вниз. Вздрагивает литая поверхность реки, волны идут полукружьями, ширясь…
— Эй, свояк! — раздается в ночи. — Иди сюда! Брось ты свои… философии. Фурр!.. Эхма! Вода-то какая! Жизнь-то какая! Эй, свояк!..
Я пришел к нему утром.
— Пойдем гулять.
— Счас, — засуетился он. — Мам, ну что?
Это он про картошку.
— Не готова еще, — отвечает ему мать из чулана.
Тетка Катерина рано вставать не любит, печь протапливает поздно. Про нее мой отец вчера сказал, что она ленивая и только притворяется больной, а на самом деле работать не хочет.
Зимний день короток, надо успеть нагуляться. Но без Женьки что за гулянье?
— Давай скорей собирайся!
— Счас. Не поел еще.
— Потом поешь, — говорит ему мать. — Иди гуляй.
— Нет, — решительно возражает Женька. — Да ты садись, — приглашает он меня, — в карты сыграем.
Мне не хочется играть, но Женька достает ворох самодельных карт, пересчитывает. Их оказывается двадцать три.
— Счас сделаем, — заявляет он уверенно.
Из старой тетрадки привычно выстригает ровные прямоугольнички, слюнит химический карандаш и пишет: «Десятка крестей», «Семерка червей». Недостающих дам, валетов и королей рисует, приговаривая:
К счастью, мать приносит картошку, и Женька тотчас бросает свое занятие.
Она ставит прямо на стол ведерный чугун, поднимает сковородку, которой он прикрыт. Густой пар ударяет в потолок, растекается по нему и тает. Женька выхватывает из чугуна горячую картошку, приплясывая, катает ее в руках и азартно дует.
— Не торопись, — говорит ему мать, — успеешь, нагуляешься.
Пыхтит, мычит, сопит Женька, сноровисто чистит разварившуюся картошку, макает в соль и ест.
Наверно, это очень здорово — есть картошку прямо из чугуна и с «таком». Мне тоже хочется попробовать, но совестно попросить, а Женька не предложит. Дома мне дают картошку со сметаной или с топленым коровьим маслом, а у Женьки коровы нет.
— Другим оставь, — говорит ему мать.
Детей у нее четверо, а работает один только старший — Виктор.
Чуть погодя она уносит чугун, а Женька успевает выхватить напоследок две картофелины.
— Больше ничего нет? — спрашивает он деловито.
— Жареная, — после некоторого колебания отвечает мать.
— Так давай.
— Неуж не наелся? — удивляется она.
Дома меня заставляют есть чуть ли не насильно. Мы живем побогаче. У меня есть отец, а у Женьки отца-инвалида полгода назад посадили в тюрьму.
Жареную картошку тетка Катерина подает на огромной сковороде — нарезано крупно, навалено стогом и снова без масла. Она ложкой проводит черту:
— Вот это твое, а дальше не заезжай.
