Осталась позади нищая «Америка» — окраинная слобода Осташкова, заселенная беднотой. Кулина вышла на Большую Знаменскую улицу — здесь чаще стали попадаться зажиточные дома с крепкими дубовыми воротами. Впереди белеет стена Знаменского монастыря.
Кулина перекрестилась и на Знаменский собор и свернула в боковую улочку. Через бульвар на завод Савина ходить ближе, но нельзя: бульвар для чистых. Савинские кожевники, провонявшие мездрой, клеем, дегтем, пропитанные дубильными соками, обходят бульвар стороной. А коли появишься там, полицейский мало того что по уху даст, так еще и оштрафует.
Осташков исстари невидимо разделен на четыре части. Там, где чистенькие домики и мощеные улицы, живут богатые, а где грязь и теснота — бедные. Каждая часть живет своей собственной жизнью, молится своему святому и празднует свой собственный престольный праздник. Неделю назад в «Америке» отшумел ильин день. Скоро спас — это праздник кожевников и сапожников. Кусток, где живут рыбаки, отмечают смоленскую, а центр города, где купцы и духовенство, празднует успенье.
Пожалуй, единственный светлый день в году — престольный праздник. Все становятся такими добрыми, нарядными, веселыми, а веселье Кулина любит больше всего. К полудню все выйдут на улицу. Ребятишки играют в рюхи, а часам к четырем мужики привезут огромную тачку с березовыми чурками, очертят два квадрата, и начнется большая игра.
Первый рюшник у рыбаков — Лешка Царь. А в «Америке» — Федька Губернатор. Рыбак Лешка Царь — высокий, жилистый, а Губернатор — маленький мужичонка, слесарь из депо, глаза у него раскосые, бороденка кляузная. Царь бьет по рюхам, словно дрова колет, сильным взмахом, резко выдыхая: «Хук!» — рюхи с треском разлетаются в стороны. А Губернатор размахивается слабо, того и гляди не докинет, — а выйдет так метко, что непременно выбьет всю грудку рюх, словно языком слизнет.
У кожевников, что живут возле Савинского завода, главных рюшников двое — Ванька Бог и Санька Хам. Играют они вместе, в одной партии, но им мало радости, если выиграет их партия, и горя мало, если проиграет. Радуется Бог, если Хам выбил меньше, ухмыляется Хам, если Бог сам стал «рюхой», то есть рассыпал грудку, не выбив ни одной рюхи.
А у купцов главным игроком выходит дураковатый сын лабазника Ваня Блин, сутулый, глыбистый, с постоянной улыбкой на пухлом лице.
Посмотреть на игру этих рюшников собирается весь город. Кричат, советуют, горячатся… Шуму-то, шуму!
«Мой-то Вася тоже ловок на рюхи, — с удовольствием вспоминает Кулина. — В нынешний ильин день выиграл на спор у самого Вани Блина полтинник… В первый день праздника все крепился, капли в рот не брал, чтоб в рюхи лучше игралось. А потом нализался и с той поры пьет. А все из-за чего? Приказчику слово поперек сказал, с работы прогнали. Если б не это, не бедствовали бы сейчас так, все кусок хлеба был бы. А нынче не дадут аванса — хоть с голоду подыхай».
Кулина успела на завод в самый раз, не рано и не поздно. Кума Степанида, бабка Маруха, Лиза Пыпкина и Даша Синицына сидят возле чанов, угощаются копченым лещом. Глядя на них, Кулине так захотелось солененького, прямо хоть проси.
— Как дела, Кулина?
— Как сажа бела.
Повеселели бабы, увидев ее: всегда-то Кулина улыбается, видно и умрет со смешками. Однако сильно сдала она в последнее время: щеки ввалились — одни скулы торчат, губы повяли, на шее жилы выступили. А была-то раньше, всего несколько лет назад, такая вся пышная да вальяжная, шея белая, а лицо все в зареве румянца. Недаром же прозвали ее — Кулина Красная!
Кума Степанида сразу поднялась.
— Давайте начинать, бабы. Лучше пораньше, чем попозже, а то, не приведи бог, приказчик нагрянет.
Приказчик Николай Прохорович приветливый, не накричит никогда, а нет на заводе ни одного такого начальника, который бы столько штрафовал.
— Эх, начинать-то тяжело! Как подумаешь, что весь день тут работать, и оторопь берет.
В помещении полутемно, окошки маленькие, грязные. Все здесь мокро и грязно: и чаны, в которых кожи дубятся, и пол земляной, и стены в жирных потеках, и кучи корья. Кое-где горят коптилки. От каждой тянется вверх кудрявая струйка копоти, но никто не подвернет фитиль. И вони уже никто не замечает. Привыкли.
Начали с кумой «чан ломать» — вытаскивать из него конские шкуры да носить их на промывку.
Напарница Кулины, Степанида, в последнее время таскает за двоих, чтоб на нее, беременную, поменьше ноша была. Бредут они, склонясь в поясном поклоне, от одного строения к другому целую версту. С мокрых шкур течет по телу вода. Наверно, насквозь пропитались они этим дубильным соком, и кожа их тоже дубленая стала. В баню придешь, моешь-моешь голову, а с нее все красная вода течет — экстракт выходит. Нынче еще благодать — лето! А зимой бредешь — вода замерзает сосульками на подоле.
