– Мемориальная доска, – говорит Мореухов, – лучший исторический памятник. Особенно – доска с надписью: «На этом месте было…». Главное тут – прошедшее время глагола. Было. Раньше здесь был храм или бассейн, а сейчас ничего нет или что-то совсем другое. Раньше тут жили актеры, а потом – алкоголики. Не Швейцария, я же говорю.
– То есть тебе не жалко будет, когда этот дом снесут?
– Когда снесут – нет, а когда построят бизнес-центр для офисных уродов – да. Но это потому, что я не люблю уродов. И потому, что не додумаются повесить доску: «На этом месте был дом, построенный в 1905 году архитектором таким-то, но за взятку исключенный из списка исторических памятников».
Лена смеется:
– Рисовать ты сегодня собираешься?
Похоже, придется, думает Мореухов, а я-то думал отвертеться.
– Конечно, – говорит он. – А ты по-прежнему хочешь реалистический портрет? Не стилизацию, не постмодернистский пастиш?
– Обычный, – отвечает Лена, – раскрашенную фотографию.
Она лезет в сумку и достает старенький поляроид.
– Я где-то читала, – говорит она, – что художникам помогает, если они сделают несколько снимков… ну, чтобы рисовать, даже когда меня не будет. Сфотографируешь меня?
Отличная идея, думает Мореухов, сфотографировать, а если потом ничего не выйдет, найти студента, чтобы за меня нарисовал.
– Я тебе покажу, как он работает, – говорит Лена, прицеливается, щелкает. С жужжанием выползает черный квадратик, и постепенно на нем проступает растерянная улыбка, дыра вместо зуба, щетина на подбородке.
Кошмар, думает Мореухов, теперь ясно, почему дома у меня нет зеркала. Некоторое время он рассматривает фотографию, мусолит пальцем глянцевую поверхность.
– Давай начнем, – говорит он. – Садись в кресло и расслабься. Представь, что ты у зубного врача.
И улыбается щербатым ртом.
Никита сидит в своем кабинете. На столе Машина фотография, гора бумаг, компьютер. Он очень горд – у него есть собственный кабинет, а раньше вот никогда, конечно, не было, где бы ни работал.
Никита вспоминает: где он только ни работал, чем он только ни занимался. После института пошел в какой-то кооператив, мыл окна на промышленных объектах, был и коммивояжером, и калымил, пока машину не разбили. Потом чуть было не подался в ларек, слава богу, что позвали в какую-то контору – оптовые поставки, серьезный бизнес, через полгода все накрылось. Проработал в десятке таких контор сейлом, попробовал заняться рекламой –
Однокурсники, услышав, что у него фирма, говорят:
Три года назад, когда все только начиналось, он думал: обороты будут удваиваться каждые три месяца, в крайнем случае – каждый год. Но нет, как год назад все замерло, так и стоит. Прибыль даже падает, потому что надо зарплаты людям поднимать. Какой уж тут новый русский!
Однокурсникам не объяснишь, а вот когда Маша недавно начала:
Правду говорил, так оно и есть. Но кричал потому, что разозлился на
Все знают: деньги не спасают от смерти. Не спасают они и от усталости, тоски, отвращения к собственному телу, неловкости при мысли о том, что вот ты, лысеющий, с заметным животом, мешки под глазами, из подмышек воняет, вот, значит, ты, а вот Даша, молодая, красивая, большая грудь, пирсинг на языке. Уверенность, что умеет подключаться к потокам космической энергии.
И действительно умеет, ты видел, можешь подтвердить.
Ты же умеешь подключаться разве что к финансовым потокам, да и то, если честно, так себе умеешь, не сравнить с Костей.
И вот сидишь ты в своем кабинете и уже сорок минут тупо лопаешь шарики в дурацкой игрушке, скачанной из Интернета. А вчера ты провел за этой игрушкой часа три. Готовишься к пенсии, да?
Три шарика – тридцать очков. Чпок, чпок, чпок.
Звонит телефон – это Костя.
– Помнишь, я говорил, что надо искать инвестора?
Конечно, Никита помнит. Инвестор, три года работы, пять миллионов.
– Ну есть один человек. Он вполне заинтересовался. Надо встречаться.
Неделю назад Никита еще раз спросил Костю:
– Сам не хочешь?
– Не, сказал Костя, не люблю бизнес с друзьями и бизнес в областях, где ничего не понимаю, не люблю. А рыбки – это не мое.
