— Вы меня слышите? — Вика говорит громко и четко. — Я хочу записаться на работу.
Инспектор растягивает губы в улыбке, но глаза по-прежнему скучные, и от этого улыбка получается мертвая и неприятная.
— Может, у вас все занято? — спрашивает Вика. — Тогда так и скажите.
— У нас, к сожалению, все не занято, — наконец изрекает инспектор, — но вы нам не подходите.
— Почему? — спрашивает Вика и оглядывается по сторонам. В комнате пусто, и никто не видит ее позора.
— Потому что у вас нет специальности — раз. Потому что у вас вряд ли есть паспорт — два. И три — завтра придет ваша мама, вы помиритесь, пойдете домой, а я останусь тут сидеть, как…
— …как человек без сердца, — подсказывает Вика. Ей уже нечего терять, новая жизнь летит в тартарары. — Зачем тогда объявления вывешиваете? Только морочите людям голову.
— Я не морочу, — объясняет инспектор, — а вы остались на второй год? Или мама не дает денег на югославские сапоги?
Это уж слишком. Такое вытерпеть невозможно. Вика поднимает подбородок и, сдерживая слезы, которые готовы хлынуть из глаз, говорит:
— Вы настоящий бюрократ. Раньше я про таких читала, а теперь вот увидела.
— А я вас в упор не вижу, — ласково говорит инспектор, поднимая брови, и глаза его становятся рассеянными и добрыми. — Деточка, это не детский сад. Это в детский сад записывают. — Он берет кувшин и наливает в стакан воду.
— У меня была мечта, — тихо говорит Вика, — а вы ее растоптали.
Инспектор пьет воду, брови по-прежнему подняты, и морщины на лбу рельефные, мудрые.
— Не было мечты, — говорит он, — просто в молодую головку влетела мысль. Как влетела, так и вылетит.
Вика уже не сердится, глядит на него с любопытством.
— А если не вылетит?
— Вылетит, вылетит, — уверяет он ее, — у такой красивой девочки еще будет много разных мыслей.
На улице все так же солнечно и безмятежно: сверкают разноцветными балконами новые дома, по рельсам бежит синий с желтой полосой трамвай. На стенде афиши рекламируют новый фильм. Вика вспоминает про рубль в кармане и решает: пойду в кино.
В очереди у кассы на нее оглядывается парень в замшевой куртке, шепчет товарищу, и тот тоже оглядывается. У товарища усики и томные глазки. «Девушка, — говорит он, — возьмите нам билеты, будем рядом сидеть». Вика хмурится и отворачивается. Парень в куртке выходит из очереди, оглядывает ее с ног до головы и говорит громко, так, что все слышат: «Ничего особенного. Зеленый помидор». Она знает, что может сразить его: «Курточку вчера купили? Замша, между прочим, выгорает на солнце». Но связываться с такими типами опасно.
На экране про любовь. Он — физик. Она — стюардесса. Оба любят друг друга, но почему-то не женятся. В конце фильма стюардесса погибает в авиационной катастрофе. Вика выходит из зала в толпе притихших, со следами страдания на лицах людей.
— Как любили друг друга, — говорит Вике полная женщина, идущая рядом, — бывает же на свете такая любовь.
— Никто никого не любил. — Вика зла на весь мир.
Женщина останавливается и с изумлением глядит на нее.
— Как это не любил? Помните, она пришла к этому физику, а у него на полу шкура белого медведя… Она его так любила, что ее любовь распространялась даже на эту шкуру.
— Он пижон, ваш физик, — громко говорит Вика, не замечая, что вокруг собираются люди, — шкура белого медведя на полу должна быть у охотника, а он не охотник.
— А купить шкуру разве нельзя? — спрашивает ее чей-то скрипучий голос.
— Он и купил, — отвечает Вика, выбираясь из толпы, — но ничего хорошего из этого не получилось.
Кто-то печально говорит ей вслед:
— И все они считают себя, между прочим, умней всех.
У двери Красильниковых ее ждет кот Мавр. Вика отшвыривает его ногой и на этот раз первая шагает в дверь.
— Ты не возражаешь, если мы сегодня будем обедать на кухне? — спрашивает Клара Леонтьевна. — Сергей Платонович уже поел и сейчас отдыхает.
Вика соглашается.
— Конечно, что за вопрос! — Она решила, что больше не будет стесняться и жевать с закрытым ртом.
Клара Леонтьевна ставит на стол фарфоровую супницу с бульоном.
— Очень красивая ваза, — говорит Вика, — сразу видно, что старинная.
Клара собирает губы в узелок и моргает, как будто Вика сказала что-то непристойное.
— Это супница, — говорит она скорбно.
Вика поднимает на нее глаза и спрашивает надменным голосом:
— Вы в этом уверены?
Клара теряет дар речи: если уж она что знает, то знает наверняка.
— Ты удивляешь меня сегодня, — говорит она Вике, — у тебя какой-то агрессивный тон. У тебя неприятности?
— Неприятности, — отвечает Вика, — всегда со мной. Но теперь я решила не прятаться от них. Понимаете?
Клара ничего не понимает, но на всякий случай говорит:
— Да, да, прятаться не стоит.
Через час Вика увидела из окна Толика с пятого этажа. Он шел по двору с рюкзаком в руке. Ремни рюкзака тащились по асфальту, ворот рубашки расстегнут, и даже издали было видно, как он загорел и похудел. Вика крикнула ему из окна:
— Толик, у тебя кончилась практика?
Толик остановился и помахал Вике рукой.
— Привет, мадонна!
Вика подождала, пока он взберется на свой этаж, и позвонила по телефону.
— Ну, какие новости? — спросил он.
