— Такие называют пычак, ножны к нему найди, — спокойно пояснил я, нисколько не взволнованный приключившейся сценой. — Туркмены без таких ножей никуда. Да, и коня прибери. Не ночевать же ему в юрте. Сами здесь заночуем, если атаманы разрешат.
— Я бы еще по углам пошарил, а юрту другую подберем. Без покойника, — весело откликнулся татарин.
— Суворов в Италии нам строго наказывал обывателя не обижать, — сердито крикнул от входа Козин, продолжавший удерживать обмякшую туркменку.
— Суворов далеко, а наш атаман Платов сам не дурак пограбить, — рассмеялся Муса, скручивая в рулон неплохой темно-вишневый ковер. — И где это, скажи на милость, ты обывателя разглядел?
Денщик подал мне хорошую мысль. Я наклонился над покойником и решил его обыскать. Халата на нем не было, только стеганый кафтан с бабским левым запахом, и в его поле что-то удалось нащупать.
— Муса, дай-ка мне ножик.
Денщик без разговоров протянул пычак, острое лезвие вспороло ткань. Из прорехи выпала бумага, покрытая арабскими письменами. Читать я по-арабски не умел, да и язык знал на троечку с минусом. Стандартный набор военного — «руки вверх», «почем виноград», «где водки купить?», «где прячутся ваши моджахеды?», «дайте воды попить, а то переночевать негде».
А бумага-то важная, в кишлаке грамотеев днем с огнем не сыщешь — я другими глазами глянул на мертвого туркмена. Зря мы его прикончили. Что если он не с поля боя сбежал, а наоборот, сюда прискакал из Хивы? Нужно срочно узнать, что написано в послании. И не помешает туркменку допросить: хотя бы узнаем, откуда взялся этот залетный, но немного мертвый посланник.
Да уж, подкину я теперь задачку своим командирам.
У казачьих полковников резко прибавилось забот и без меня — они не понимали, что делать с освобожденными рабами, но зато сразу сообразили, что случившееся в Куня-Ургенч — лишь первая ласточка. Дальше будет только хуже. По слухам, в Хивинском ханстве десятки тысяч русских рабов. Как всех накормить? А заберем-ка мы у туркменов все их стада. «Так будет справедливо», — решили наши командиры без долгих многословных рассусолов.
Опережая войско урусов, по долине Аму-Дарьи понеслась страшная весть, что северяне своей жестокостью и жадностью превосходят на голову йомутов, что смерть и разрушении снова посетили древний Хорезм. Очень скоро родится поговорка: «там не вырастут деревья, где повадятся верблюды, там не будут жить богато, где появятся казаки». Раньше так говорили про туркменов, теперь пришел их черед создавать грустные присловья.
Как я мог забыть старое правило, что инициатива имеет инициатора? Я! Тот, кто сам сто раз на этом прокалывался, и тот, кто тысячу раз подлавливал на этом своих подчиненных.
К доставленному мною письму полковники отнеслись крайне серьезно и тут же поручили мне его доставить в ставку Платова.
— Улем ученый нужен, чтобы его прочесть, а мы вряд ли сможем такого найти среди туркменов после учиненного погрома, — пояснил свое решение Астахов. — А бумага, небось, дюже важная, раз человек из-за нее жизнью пожертвовал.
— Туркменка показала на допросе, что он прискакал из столицы ханства, — честно признался я.
— Ну вот, сам видишь, все сходится. Вдруг там план военной кампании изложен или приказ какой? Так что бери-ка ты, Петя, свою сотню и отправляйся к Дюже, в Джан-Кала. Он у нас корпусной разведкой ведает, пусть разбирается. Тем более, что поиск твой закончен, нам теперь надо думать, не где воду найти, а как ловчее через нее переправиться.
С водной темой Емельян Никитич был прав на всех сто процентов. Проводники нас уже уведомили, что путь на Ходжейли шел через дельту Аму-Дарьи, через многочисленные рукотворные каналы и арыки, через которые переброшены мостики и которые, наверняка, разрушили за собой убегавшие туркмены. Теперь головной болью отряда авангарда станет поиск не колодцев, а бродов.
— Снова на плато тащиться, — вздохнул я.
— Западным берегом Айбугира поедешь, он проездной, как нам твой Есентемир сказал. Просится его отпустить, говорит, что работу свою выполнил. Как думаешь, отпускать?
— В Джан-Кала пусть решают, — грустно ответил я, вовсе не склонный отпускать проводника, ходившего в Индию.
— Ну чего ты, Петро, вздыхаешь? — участливо поинтересовался Иван Кузьмич Миронов. — А давай-ка, Емельян, мы его наградим. Имеем же такое право — особо отличившимся выделять большую долю из дувана.
Полковники переглянулись.
— Дело! Совет планщика в жилу пришелся, ни одного человека в бою не потеряли, — отозвался Степан Иловайский. — Хошь, Петро, саблю золотую? У нас их как грязи.
Я засмущался.
— Куда мне такую? Смех один. Золотым оружием награждают за храбрость, а что я сделал в бою? Один раз стрельнул?
— Чем же тебя наградить? — почесал в затылке Астахов.
Я припомнил, как мне не хватало сегодня в юрте удобного колющего оружия.
— Мне б кинжал навроде черкесского не помешал.
— Черкесского в добыче не припомню, — задумчиво молвил Иловайский, отвечавший, видимо, за сортировку дувана. — А вот булат точно был. Пойдем, покажу.
