— Не волнуйся, вашбродь, — шепнул мне украдкой Мамаш, проявляя редкую осведомленность. — Как только прозвучит призыв на предзакатную молитву, торговцы разойдутся и разведут рабов по окрестным домам.
Мы двигались в плотном потоке спешивших в город людей и повозок по длинной неширокой улице, ограниченной с обеих сторон сплошными линиями из стен-дувалов и глухих фасадов домов. Добрались до открытого пространства, и нам открылась крепостная стена и Пахлаван-Дарваза с двумя тонкими круглыми башнями с синими куполами и темным квадратом туннеля, соединявшим, как выяснилось чуть позже, внешние и внутренние ворота. В закатном солнце цитадель была по-своему красива — светло-бежевые стены казались игрушечными, несмотря на свою высоту, будто приглаженные лопаткой ребенка, слепившего песчаный замок на пляже, изящные зубцы отбрасывали длинные тени. За ними возвышались минареты Хивы, высокие и узкие, словно фабричные трубы, на фоне ярко пылающего солнечного диска, стремительно клонящегося к закату. Нам следовало поспешить, пока не закрыли ворота.
Площадь перед Пахлаван-Дарваза пересекал канал. Чтобы попасть в ворота, требовалось перейти мостик, перед которым образовался небольшой затор. Я подал знак Мамушу, чтобы проталкивался энергичнее. Мы ввинтились в толпу, Кузьма зарычал, люди расступились, и мой осел вступил на помост — до ворот оставалось всего ничего.
Нас остановили копья четырех стражников-пайшабов, хранителей ворот цитадели, с круглыми щитами и кривыми саблями на боку. Их лица выражали усталость и нетерпение — день подходил к концу, и им хотелось поскорее закончить с рутиной. Один из них грозно закричал на Мамуша, теснившего их конем.
Нетрудно догадаться, чем было вызвано столь агрессивное поведение. Они собирались закрыть ворота — на мой взгляд, несколько преждевременно. С моим выводом оказалась полностью согласна напиравшая на мостик толпа. Караванщики, чьи надежды на ночлег за стенами таяли вместе с солнцем, подняли гвалт, ругаясь на всех языках — фарси, тюркском, арабском, русском с восточным акцентом. Они кричали, молили пропустить, трясли мешками, обещая мзду, но охрана была непреклонна. Жесты стражников были резкими и приказывающими — ворота закрываются, подождите до утра.
Я слез с осла, приблизился к стражникам и принялся им объяснять по-арабски, что веду своего раба, рассчитывая сделать из него выдающегося борца, поклониться могиле святого Пахлавана Махмуда, тыча при этом в сторону невозмутимого Кузьмы. Мамаш переводил — вернее озвучивал ранее заготовленный текст. Старший стражник заколебался, святого борца и философа в Хиве чтили — мои аргументы по местным меркам были весомы, их лишь следовало подкрепить звонкой монетой.
Я полез в переметную сумку за бакшишем, но тут у ворот появился небольшой отряд туркменов, их старший что-то прокричал стражнику обвиняющим тоном. Пайшаб недовольно скривился и отрицательно покачал мне головой. Наверное, его сердце обливалось кровью при мыслях об упущенной выгоде. Он, наверняка, рассчитывал получить немалое число танга от толпившихся у моста путников. Они поняли все верно, спрятали приготовленные монеты и начали расходиться.
Пришел черед Ахмеда, нашего подставного караванбаши. Он проскочил мимо стражников и обрушился с упреками на туркменов, махал руками, тряс чалмой, в его тихим обычно голосе сейчас звучали такие гневные пассажи, что даже казаки в маскарадных полосатых халатах, наверное, едва сдерживали улыбки.
— Безбожники! Дьяволы! Мы здесь по приказу хана, привезли продукты! С нами раненый! Пустите! Аллах свидетель, щедро заплатим! — кричал он, то тыча рукой в сторону верблюдов с носилками, то порываясь сорвать с себя тюрбан, то запуская ее за пазуху. Вытащил мешочек с монетами, подкинул его в руке. — Берите, подавитесь!
Высокие стройные туркмены, похожие на кавказцев, только намного смуглее, слушали его, не выказывая ни алчности, ни гнева, ни сострадания. Их лица, сухие, точно у мумий, оставались бесстрастны, когда они развернулись и двинулись прочь. Их фигуры в длинных до земли халатах в коричневую и синюю полоску скрылись в темном проеме, в конце которого саженей через пять виднелись внутренние ворота.
«Волков мог бы и предупредить о тоннеле, — сердито подумал я. — Хорошо, что нет захаба. Теперь придется брать еще и вторые ворота».
Сердце колотилось где-то в горле, отбивая непривычно частый ритм. Снаружи — показное спокойствие, внутри — напряжение, натянутое туже, чем самая крепкая струна на домбре.
Старший стражник громко прокричал, чтобы все разошлись по домам и караван-сараям, что ночь — это время бродяг, воров и прелюбодеев, с которыми они поступят по всей строгостью закона, обнаружив вне крыши над головой.
Так мне перевел Мамаш.
— Скажи им, что никто не может помешать мусульманину совершить намаз!
