За три года пребывания в Мадриде Рисаль создает только эти два стихотворения. Потребности борьбы за филиппинское дело поглощают его целиком, и обращение к поэзии для него чуть ли не измена главному. А главное — это борьба за реформы, сплочение эмигрантов, тут нужен не поэт, а трибун, способный повести за собой всех. И Рисаль выступает в новом качестве, как оратор, своим пламенным словом увлекающий (к сожалению, не всегда надолго и не всегда всех) соотечественников. С распадом испано-филиппинского кружка эмигранты лишились организации, но они продолжают встречаться — на улице Лобо, у «предвечного отца», реже — в доме дона Педро Патерно. А в конце года собираются на совместные трапезы, которые, как известно еще с библейских времен, сплачивают людей прочнее, чем совместная говорильня. Но трапезы эти проходят не молча: обычно филиппинская колония назначает главного оратора, призванного подвести итоги за год и наметить новые задачи. И почетная миссия проводить 1883 год возлагается на уже общепризнанного вождя эмиграции — Хосе Рисаля. Рисаль строит свою речь по всем правилам риторики, которыми овладел, еще будучи учеником иезуитов, и начинает с обращения к аудитории, которая оценивается весьма высоко, тогда как достоинства самого оратора принижаются (прием, известный еще с античности): «Ваше драгоценное внимание не должно тратиться впустую, а то, что я вам скажу, стоит весьма немногого. Однако надеюсь, что ваша благожелательность оценит мои благие намерения». Затем следуют фигуры уподобления: 1883 год — это «друг, который прощается с нами; мирный и тихий день, уходящий с наступлением ночи; прекрасная и насыщенная страница трудной книги нашего бытия». После этого, как оно и требуется по правилам филиппинского хорошего тона, Рисаль перечисляет заслуги всех присутствующих.
Красноречие вообще является существенной частью филиппинской культуры, филиппинцы любят и умеют говорить. Умение выступить, никого не задев, считается на Филиппинах драгоценным даром. При этом надо иметь в виду, что простое умолчание о ком-либо из присутствующих воспринимается как сознательное оскорбление, неупоминание есть «потеря лица» для неупомянутого, а открытая критика есть уже объявление войны. Рисаль, при всей его европейской рафинированности, остается подлинным филиппинцем, он умеет и любит говорить «как положено». Иначе и быть не может: будучи поэтом, он не мог не быть оратором, поскольку в эстетическом восприятии филиппинцев грань между поэзией и красноречием ощущается далеко не так остро, как в современной европейской культурной традиции.
Воздав должное всем присутствующим и отсутствующим, Рисаль отмечает, что все филиппинцы стали серьезнее относиться к жизни. Испано-филиппинский кружок распался, но впереди великие дела: «83-й год оставил богатую память; 84-й, осмелюсь предсказать, будет великим и славным; 83-й год — это день молодежи, веселый, праздничный и улыбающийся; 84-й год — день мужания, подвигов и величия».
Рисаль заканчивает речь страстным панегириком в честь Филиппин: «…Если Филиппины спросят меня, что я делал во время паломничества, я скажу: «Я подавил в сердце своем всякую любовь, кроме любви к родине; все идеи, которые не служат ее прогрессу, я вытравил из разума; уста мои забыли все названия местных племен, чтобы не знать другого слова, кроме слова «филиппинец».
Здесь Рисаль впервые говорит о филиппинцах как о едином народе. Однако это не значит, что именно с этого момента он рассматривает филиппинцев как отдельную от испанцев нацию. Эволюцию его идей по национальному вопросу (как и по многим другим) нельзя рассматривать как непрерывное поступательное движение, он не раз возвращается вспять: несмотря на обещание «забыть названия племен», он не раз говорит о тагалах, висайцах, илоканцах и других народностях Филиппин. Лишь позднее его взгляды приобретают некоторую стройность. Но начало положено именно в 1883 году, причем существенно, что эти же взгляды разделяет и Пасиано. Возможно, именно он дает толчок такому направлению мыслей Рисаля, когда пишет ему: «Мы гордимся тем. что мы — индио, потому что индио чувствуют и думают точно так же, как и все прочее человечество». Пасиано утверждает, что филиппинцы равны другим потому, что они «такие же». Рисаль идет дальше брата: мало выводить равенство из неотличимости, это вообще неверно, филиппинцы равны другим как раз потому, что у них есть своя культура, свои особенности, и именно это делает их равными другим.
В середине 1884 года Рисалю еще раз приходится подняться на трибуну. В жизни филиппинской колонии в Испании происходит событие, вызвавшее всеобщий энтузиазм: летом 1884 года в Мадриде проходит выставка изящных искусств, на которой объявлен конкурс работ художников «испанской национальности». Под эту категорию подпадают и филиппинцы, и, к их безмерному ликованию, золотую медаль получил их соотечественник — Луна, серебряная медаль тоже досталась филиппинцу — Идальго.
