Хосе Рисаль полностью

Карл Маркс писал, что «абстрактность и высокомерие ее (Германии. — И. П.) мышления шли всегда параллельно с односторонностью и приниженностью ее действительности»[17] и что в Германии «надутое и безмерное национальное чванство соответствует весьма жалкой, торгашеской и мелкоремесленной практике»[18]. Но Рисаль, приехавший из интеллектуальной провинции Европы — Испании, а до того живший в средневековой обстановке Филиппин, где властвовал тупой и невежественный монах, сравнивает Германию именно с этими странами, и сравнение, естественно, не в пользу последних. Позднее враги Рисаля не раз будут говорить о том, что Германия оторвала Рисаля от родных корней. Иезуиты будут утверждать, что немецкий протестантизм погубил в Рисале католика и, следовательно, испанца. «Он прыгнул далеко вперед, — велеречиво вещает иезуит Пабло Пастельс, — а оказался в глубокой пропасти, в Германии, которая погрузила его в бездну ереси, разлучила с католической религией и испанской нацией, возбудила в нем дух флибустьерства». Будущий противник Рисаля, испанский академик Баррантес, напишет о «душе, соблазненной немецким образованием, перед которым она не могла устоять». Мнение о германофильстве Рисаля сохраняется по сей день и в филиппинском и в западном рисалеведении.

Влияние на Рисаля немецкой «школы мышления» отрицать невозможно. Он сам пишет о Германии как о своей «научной родине», восхищается немецкими учеными, немецким образом жизни: «Я постоянно думаю о Германии и немецких ученых… Когда я слышу немецкий язык, я радуюсь, словно услышал родную речь. Я всегда говорю: «В Германии так не делают, в Германии мы того-то и того-то не услышали бы и не увидели».

Однако признания в любви к Германии вовсе не означают, что Рисаль ослеплен и не способен трезво оценивать окружающее. Он видит «надутое и чрезмерное национальное чванство», о котором писал Маркс, и многое — особенно милитаризм и шовинизм — претит ему. «Мы все время спорим с одним немцем, — пишет он в 1887 году, — который просто фанатик во всем, что касается его родины. Он утверждает, что Германия первенствует во всем. Я с ним не согласен и говорю, что, хотя немцы действительно являются великой нацией, нельзя сказать, что они во всех отношениях лучше других». Уже первая встреча с Германией действует на него отрезвляюще: «Как только пересекаешь границу, — пишет он, — сразу осознаешь, что ты в другой стране, — везде военная форма, милитаризм, даже железнодорожники и те в форме… Германия — страна субординации и порядка».

Эта запись сделана 2 февраля 1886 года, сразу после пересечения границы. На день Рисаль останавливается в Страсбурге, где еще видны следы недавней франко-прусской войны: Страсбург подвергся жесточайшей бомбардировке («Здесь следы пуль, там воронки, разрушенные форты крепости…»), да и сейчас город полон солдат, что с неудовольствием отмечает Рисаль. Его цель — Гейдельберг, центр умственной жизни южной Германии, знаменитый университет, основанный в 1386 году курфюрстом Рупрехтом, пострадавший во время Тридцатилетней войны и вновь достигший расцвета после Вестфальского мира благодаря усилиям курфюрста Карла Фридриха, а потому университет носит имя Рупрехта — Карла, или, в латинизированной форме, университет Руперто — Карола.

Здесь, на левом берегу Неккара, в узкой долине, лучше всего «сохраняется покой души», как писал один немецкий поэт. Здесь в свое время был Гете… Свое пятисотлетие университет отмечает при Рисале. На праздновании воспроизводятся некоторые старинные университетские обычаи, весьма грубые и даже варварские. Когда-то, для того чтобы стать полноправным буршем, надо было пройти через унизительное посвящение — «депозицию». Поступавший именовался «беамис», что примерно означает «балбес», и поступал в распоряжение герра депозитора, то есть посвятителя. Посвящаемого одевали в одежду из разноцветных лоскутьев, надевали дурацкий колпак, размалевывали лицо, в рот вставляли свиные клыки. Герр депозитор длинной палкой гнал «балбесов» в зал, где начиналась серия издевательств, призванная очистить «балбеса» от глупости, которой он набрался, живя среди профанов. Предлагалась серия вопросов такого типа: «Имел ли ты мать?» — «Да». — «Врешь, балбес, это она тебя имела». За каждый неверный ответ (а верного быть не могло) — оплеуха. Огромными ножницами стригли волосы («Ты, козел, имеешь много лишних волос, и я из жалости стригу тебя»), длинной ложкой чистили уши («Глупыми речами загрязнились уши твои, чищу их для науки»), потом «балбеса» таскали за ноги по полу («Литература и искусство отполируют тебя подобным же образом»). После многих проделок герр депозитор выливал на «балбеса» ведро воды и вытирал его грязной тряпкой. Только тогда испытуемый во всем безобразии отправлялся к декану. Тот клал ему в рот щепотку соли («аттическая соль», символ мудрости) и поливал голову вином. «Балбес» становился студентом, вступал в одну из корпораций, организованных по принципу землячества.