Фон Бекер действительно один из лучших офтальмологов Европы. В Гейдельберг его пригласили из Вены и оборудовали по его указаниям глазную клинику (она существует и сейчас), ставшую образцом для глазных клиник всей Европы. Сам Бекер не только хирург, но и недурной музыкант, среди его друзей — великий Брамс. Впрочем, Рисаля, человека к музыке не склонного, это не трогает. Он рад возможности погрузиться в теорию: «Здесь меньше операций, чем в Париже, но зато я изучаю фундаментальные вещи».
Изучение «фундаментальных вещей», участие в студенческой жизни, а вечерами работа над романом не могут отвлечь Рисаля от мыслей о родине, о семье, о Леонор. К непривычному укладу жизни добавляется суровый для филиппинца климат, который усиливает гнетущее чувство. Рисаль плохо переносит зиму, жалуется чуть ли не в каждом письме и на нехватку теплого белья, и на то, что уже с марта ему пришлось отказаться от камина — нечем платить за дрова. Все эти жалобы едва ли понятны его родственникам, живущим в тропиках. С наступлением весны ему как будто становится легче, но вид цветущих деревьев только усиливает тоску по родине, по близким и дорогим людям. И он изливает эту тоску в замечательном стихотворении «Цветам Гейдельберга», написанном 22 апреля 1886 года. Четыре года муза Рисаля молчала, и вот теперь мы снова слышим ее голос:
Это глубоко лирическое стихотворение, это подлинная «поэзия субъекта», как бы объективирующего свое «я» и вступающего в диалог с самим собой. Стихотворение Рисаля — беседа с самим собой о родине, хотя сквозь общую элегическую интонацию стихотворения все же прорывается одическая, столь характерная для прежнего Рисаля.
Не забыта и Аврора. Теперь она — единственная обитательница греко-римского пантеона, тогда как раньше стихотворения Рисаля куда плотнее были заселены богами, наядами, нимфами. Видимо, сказалась «немецкая сдержанность», хотя и не настолько, чтобы отказаться от атрибутов католического барокко. Есть в нем и подражательность. В самом деле, в стихотворении «Цветам Гейдельберга» немало «стертых» клишированных образов и метафор, издавна присущих испанской поэзии. Здесь и «священный отцовский очаг», и глагольная метафора «запечатлеть поцелуй» и т. п. Но это не умаляет достоинств стихотворения: ведь перед нами первый филиппинец, изливающий тоску по родине в испанских стихах, а потому его филиппинским современникам все это не могло не казаться чем-то свежим, дотоле небывалым; с их точки зрения, такие «вкрапления» свидетельствовали исключительно о мастерстве автора, который и сам, видимо, не ощущал стертости этих образов.
И он имел на это полное право. То, что потускнело в одной поэтической системе (испанской), засверкало новыми гранями, будучи перенесенными в другую систему (филиппинскую), потому что всякий отдельный элемент — будь то поэтический образ, сюжет, мотив и т. п. — получает свое значение только в системе целого. И в новой системе (филиппинской поэтики) ему суждена иная жизнь.
