Второй, а точнее, самый первый напугавший его эпизод – это крещение. Самого обряда он не помнил. Вроде бы его туда заманили, потому что добровольно он вряд ли бы на это подписался. Мама потом показывала ему две фотографии – как его, красного и орущего, держит батюшка. Своему крещению он всячески противился: суча маленькими голыми ножками и молотя руками воздух, он пытался выбраться из крепких объятий православия. Батюшка терпеливо и вполне миролюбиво улыбался, но фотографии все равно напоминали картинки со средневековыми пытками из энциклопедий.
В эту же церковь он и поехал, хотя была одна и поближе – наверное, с той, самой первой, все же были связаны хоть какие-то детские воспоминания.
Пройдя через массивные ворота, Женя оказался внутри. Еще на входе он обогнал других людей, зашедших одновременно с ним – обернувшись, он увидел, что те крестятся у входа.
Сделав пару шагов назад, Женя тоже перекрестился. Ему стало неловко от того, что он не помнил, крестятся ли слева направо или наоборот, но подсмотреть он не успел – зашедшие с ним уже разбрелись по залу.
Женя ощущал себя не в своей тарелке – прохаживаясь между иконостасом, он чувствовал себя праздношатающимся туристом, пришедшим на экскурсию.
Женщины в косынках становились на колени перед иконами, некоторые, что-то шепча, беззвучно сотрясали плечами.
Женя прочитал пару историй святых, написанных под иконами в больших позолоченных рамках. Что еще делать – он не знал, поэтому просто блуждал и мысленно, как считалку, читал «Отче наш».
У выхода он обернулся.
– Я, конечно, не идеальный, – Женя мысленно обратился куда-то в конец зала. – И делал многое неправильно. И продолжаю делать, – он смущенно переминался с ноги на ногу, как будто говорил это не про себя, а вслух и перед огромной аудиторией. – Но в общем-то… зла никому не желал. И не желаю.
Когда двери церкви захлопнулись за спиной и Женя вышел на освещенную солнцем улицу, он вроде даже почувствовал какое-то облегчение и спокойствие, о котором ему еще тогда твердила бабушка. А может, все это было самовнушением.
Впрочем, с приходом домой и наступлением темноты это облегчение сменилось уже на привычную и ставшую ему знакомой апатию и безразличие.
Открывая уже неизвестно какую по счету бутылку пива, Женя падал на диван и включал телек.
poison [pɔɪzn] – сущ. яд, отрава
happiness [hæpɪnɪs] – сущ. счастье
unrequited [ʌnrɪkwaɪtɪd] – прил. безответный, безвозмездный
Надев спортивный костюм, мятым комом висевший на краю кровати, Женя залез в старые кроссовки и, перешагнув два мешка с мусором, уже неделю терпеливо ожидающих своей утилизации, вышел из дома.
Он и не помнил, когда ходил куда-то в таком виде – врожденное и довоспитанное журналами и пабликами «ВКонтакте» чувство стиля заставляло Женю надевать джинсы и пиджак почти в любом случае, если только он не шел выбрасывать пресловутый мусор.
«Депрессия одета в треники», – подумалось ему, когда он выходил со двора.
Простое человеческое счастье, оказывается, не такое уж и простое.
Счастье – слишком дорогой наркотик. А все потому, что у него нет однозначного рецепта. Ментальное эфемерное экстази. Наверное, на поиски его рецепта махнули рукой даже средневековые алхимики, решив искать формулу чего попроще – например, философского камня. Несмотря на легальность, счастье считается одним из самых редких и молниеносно вызывающих зависимость наркотиков (в среднем одной – двух инъекций вполне хватает, чтобы испытуемый плотно подсел и стал испытывать абстинентный синдром). Проще говоря – попробовал однажды и уже не соскочишь. Да и дилер уж очень непостоянный – может пропадать днями и неделями. А потом раз – и объявится, когда ты уже удалил его номер из телефона. Объявится вечером в пятницу, чтобы бесследно исчезнуть в субботу днем. С опухшей головой и ощущением стремительно уходящего праздника ты будешь бегать в бесплодных попытках его найти, но все будет бесполезно. Старые места закладок можешь не ворошить – там ничего не будет. Счастье уже где-то в другом месте, до которого тебе еще идти и идти.
А может, оно и к лучшему – беспричинное и бесконечное счастье напрочь атрофировало бы все нейроны и рецепторы, превратив все население Земли в солнечных юродивых с широко открытыми глазами и придурковатыми улыбками. Все вели бы себя как в антиутопии Олдоса Хаксли. Ларс фон Триер снял бы продолжение «Американского пирога», а Чак Паланик влюбился бы в пейзажные рассказы Паустовского.
Правда, есть люди, которые вдоволь обеспечены этим неосязаемым наркотиком под названием «счастье» – а может, просто испытали однажды сильнейший трип и теперь пишут книги о том, где его достать. Неизвестно, насколько эти книги оказываются полезными, но как правило, после выхода почти всегда становятся бестселлерами. А еще эти же люди проводят семинары – сотни глаз разной степени горящести устремляются на просветленного оратора. Его эйфорию впитывают, слова записывают, а за мимикой тщательно следят, чтобы повторить то же самое дома, у зеркала.
