И усаживаясь вечером после перехода или вытягивающих жилы тяжких трудов, братья всё чаще заговаривали о том уже недалёком времени, когда им придётся поворачивать вспять. Их сородичи, должно быть, уже остановились где-то на одной из обнесённых куванпылами стоянок, споро врываясь в землю и норовя до снегов поставить землянки. А ведь надо ещё набить на зиму зверя — благо за лесом, на открытых лугах вновь появились несметные оленьи стада. По всему видно, что пора уж разворачиваться. Они оба устали, оба нуждались в отдыхе и покое, которые могли обрести лишь среди своих. Туда, назад, к близким тянуло их нестерпимо. Но и судьба брата волновала не менее. Зачем Вёёниемин всё идёт и идёт вперёд? Отчего не возвращается? Что держит его, или заставляет продолжать путь? Ведь в одиночку зимой не выжить. Любая хворь неминуемо приведёт одиночку к одному — к смерти. Кабы не брат, они уже давно бы повернули. Но оба продолжали упорно двигаться дальше, от поворота к повороту, от одного приметного дерева к другому, продолжали продвижение, намереваясь разузнать о Вёёниемине хоть что-то, стремясь найти его, чтобы успокоить сердце и задать всё ж таки главный вопрос: нагнал ли он суури? Но ответ они получат не ранее, чем отыщут Вёёниемина. После долгих пересудов за очередным ужином Алмори и Атхо решили продолжать идти по следу брата до тех пор, пока на землю не ляжет снег. И только после этого воротить вспять.
Утро дарило землю мягким солнечным светом. Воздух едва заметно теплел. Лёд на обращённых к светилу валежинах, замшелых стволах и травах превращался в сырь. Солнце медленно ползло вверх, а вместе с ним просыпался и лес. Ожили, заёрзали в траве мыши, зацыркали полосатые бурундуки, замелькали пестротой расцветки над головами юркие и стремительные синицы. Со стороны реки донёсся треск сухостоя. Это всполошенный долетевшим по ветру человечьим духом сквозь чащу рванулся лось, вызвав на губах охотников снисходительную улыбку.
К полудню вышли на широкую торфяную марь, далеко отодвинувшую кромку тёмного леса. Ровная её поверхность тут и там была усеяна огромными окатанными валунами, череда которых густела по направлению к всхолмлённой Таасан и превращалась в неровную гряду. Как только охотники вступили на торфяник, с гряды долетел гадливый смех юхти, заставивший охотников взять луки наизготовку. «Снова они! — сокрушённо подумал Атхо, обводя гряду навороченных в беспорядке глыб тревожным взглядом. — По пятам идут, не отпускают». Брат выглядел не менее озадаченным.
Несуразные, с тонкими задними конечностями и мощным, льву подстать, корпусом и передними лапами, горбатые, юхти, держась на расстоянии, неотступно сопровождали охотников. Их рыжие, в сажных пятнах, бока промелькивали между серых глыб, показывались в лохмах кривой еловой поросли, проглядывали в зарослях давно облетевшей карликовой берёзки. И всякий раз, взглядывая в их сторону, охотники хмурили брови и сердито сопели, уже предвидя, что и на сей раз ночью им не видать покоя.
Миновали марь, неширокий лесок, затем снова ступили на пружинящую поверхность торфяника. Потом опять шли лесом, в который вползал замшелый курумник. И по-прежнему юхти сопровождали каждый их шаг, немедленно обнаруживая себя, заполошно бросаясь наутёк, если кто-нибудь из братьев сходил с тропы и делал несколько шагов в их сторону, возмущённый наглостью тварей, подбиравшихся всё ближе и ближе.
Та ночь не стала самым страшным испытанием, что выпадали на их долю. Всё прошло, как всегда — под утро заявились юхти, и поджидавшие их прихода охотники осыпали отвратительных образин стрелами. Примечательным был тот факт, что им удалось уложить одного юхти, а остальные, подтверждая свою тёмную суть, прямо на глазах у людей накинулись на своего неудачливого собрата и растерзали его, буквально разодрав на клочки. Атхо и Алмори всё это отлично видели, так как происходящее было хорошо освещено светом костра, который братья поддерживали всю ночь, поочерёдно подкладывая в него дрова. Покончив с погибшим собратом, юхти гурьбой откатили в темноту и более не тревожили охотников.
Затем юхти вообще пропали на несколько дней. Братья даже начали было подумывать, что избавились от их опеки окончательно, но, как вскоре выяснилось, обрадовались они преждевременно. Преследования и нападения возобновились с не меньшими напором и частотой в один из серых полдней.
Между тем осень сдавала свои права. Отзвучали печальные клики покидающих родину птичьих стад в небе. Утих рёв оленей-самцов, сражающихся за самок на моховых проплешинах Таасан. Обмелела река и впадающие в неё притоки. Лес всё более проваливался в оцепенение. Топорщили лысые ветви, лишившись последних прихваченных заморозком листочков, берёзы и осины. Скинули иглы до последнего противостоявшие натиску холодов лиственницы. Утратили сочный налив сосны и ели. Мир сущий засыпал, погружаясь в покой.
Пришёл, наконец, день, когда кружащиеся в стылом воздухе снежинки, опускаясь на землю, уже не таяли, а ложились тонким белым покрывалом. И уже чувствовалось: тепло более не вернётся.
