Ивановичи насторожились. Если столяры в Вамаяси были хоть вполовину похожи на портных, то спать на полу и есть с коленок, пожалуй, будет спокойнее – и удобнее.
– Ну зато после завтрака мы наконец-то идем гулять, – чуя подвох всеми фибрами души, невинно провозгласила княжна. Дайёнкю потупилась.
– Чтобы дать вам полный и обстоятельный ответ, я должна сперва посоветоваться.
– А чего тут… – начала было девочка – и вспомнила свежий урок страноведения.
– Но почему нам нельзя выйти хотя бы в сад?! – всё сразу понял и возопил Ярослав.
– Это решение совета Вечных, – вздохнула Чаёку.
Надо ли говорить, что через два дня поутру совету Вечных пришлось впервые собраться не по причине выборов Извечного.
В комнате с массивными закопченными стропилами и стенами, увешанными свитками с иероглифами, картинами и трофеями магических битв, за столиком на татами воссели девять самых могущественных[63] магов Восвояси. Невидимые слои магической защиты окружали комнату совета и все к ней прилегающие, как и сады, каналы, гору и весь дворец. Не то, чтобы Вечные думали, будто кто-то в Вамаяси осмелится покуситься на запретное для простого вамаясьца место, но будь они знакомы с покойным царем Костеем, повторили бы за ним "ноблесс оближ" с большим пониманием.
Дайитикю – их первые ученики – с чашками, чайниками, веерами и заискивающими улыбками суетились вокруг, устраивая учителей поудобнее. Четверо из них всего пару дней назад были учениками вторыми, один – пятым[64]. Приблизительно такой же расклад царил за ореховым столиком, отшлифованным так, что в свете ароматных фонарей изгибы годовых колец его спила извивались как живые[65]. Место у токономы – ниши с самой красивой картиной, почетнейшее в любом доме, пустовало. Но не это его состояние беспокоило сегодня магов.
– Пока Извечный не выбран, мои братья, я, как старейшина совета, возьму на себя почетную ответственность начать эту встречу, – проговорил Нивидзима Кошамару. Коллеги его склонили головы, соглашаясь. Календарь – это единственное, о чем в этой комнате еще не спорили за последние три дня.
Прихлебнув из грубой фарфоровой чашки жасминовый чай и одарив своего первого ученика испепеляющим взором[66], старик продолжил:
– Все мы знаем, из-за чего нас созвал Нерояма-сан, хотя не все понимают, с какой целью. С тех пор, как эти маленькие паршивцы появились здесь, они перевернули вверх дном привычную жизнь наших слуг и ремесленников не выходя за порог своей комнаты, что не может не отражаться на жизни их господ, то есть нас. Столяр попытался меня убедить, что для полной гармонии в душе мне не хватает лукоморской кровати, и он готов ее сделать за десять золотых, лучше чем у юных северных даймё. Да за эти деньги я могу купить три воза татами и спать на них десять лет! Каков болван! Как я буду убирать это деревянное страшилище на день в стенной шкаф, он подумал?! А наш первый повар?! Бедный Токусака пожарил мне сегодня красную икру с огурцами и налил сметану в сакэ! Не знаю, что теперь бедняге лучше поможет от расшатанных нервов – успокоительные чаи, вразумляющее заклятье или обезглавливание. А представьте себе, что здесь начнется среди мелкого люда, если этим паразитам дозволят ходить, куда они вздумают! Пусть отказываются от еды, сколько им влезет – хоть останется надежда на возвращение рассудка несчастному Токусаке, принявшему первый удар!
– Брат мой, – Нерояма поставил на стол свою чашку и сложил руки перед грудью. – Мы говорим о детях. Маленьких детях, в один миг очутившихся за тысячи самураев от дома[67]. По нашей вине, позволю себе напомнить.
– О маленьких чудовищах, ты хотел сказать, брат! Это ведь не тебе они под ноги подсунули подушки! И амато тоже не на тебя уронили! И выбросили из окна на голову пять тарелок с едой – не тебе!
– Я уверен, что они не нарочно, брат мой.
– А я бы на твоем месте, брат мой, не спешил с такими утверждениями! Вспомни, что они невзлюбили меня с первого взгляда!
– Ты преувеличиваешь, брат мой. Поначалу они даже думали, что ты и я – один человек.
– Вот-вот! Им претит даже моё существование!
– Если бы восвоясьские дети в их возрасте так себя вели, они бы не заслужили даже упрека. Тем более что мальчик – старший сын брата царя.
– Но они – не восвоясьские дети, – поддержал Нивидзиму тощий безволосый старичок в новом черном кимоно[68]. На Белом Свете встречались мумии более упитанные, чем Ногунада Обути. – А что дозволено императору…
– Братья мои не могут быть такими черствыми! Мне кажется, я ошибаюсь! Какая скорбь! – сокрушенно закачал головой Нерояма.
– Мы не черствые, о отзывчивый брат наш, – мумия приложила ручки-веточки к груди. – Мы всего лишь практичные, как последние торговцы, о позор нам, позор!
