Через час снаружи скрежетнул засов в скобах и дверь отворилась. На пороге, торжественная и официальная, предстала Чаёку. Но не успели дети удивиться, не обнаружив у нее в руках очередного подноса с едой, как девушка шагнула в сторону, переломилась в поклоне, и из коридора в комнату княжичей, ставшую им тюрьмой, вошла небольшая делегация. Возглавлял ее Кошамару-младший, невозмутимый, как айсберг. За ним следовал одноглазый вамаясец непонятного возраста в заношенной полотняной безрукавке до пола, накинутой поверх шёлковых одеяний. Последним, подзадержавшись взглядом голодного тигра на самой выдающейся точке кланяющейся девушки, вошел толстяк с чахлой бородкой и висячими усами-ниточками, одетый – а точнее, разряженный – в кимоно цвета зари, вышитое облаками и журавлями.
Ярик, встать с пола которому последний час Лёлька не давала[70], настороженно прищурился на незнакомцев. Сестра обняла его покрепче, шепнув: "Втяни щеки, закрой рот и скорбно молчи", и устремила на вошедших взор, полный вселенской тоски. Глубокие тени, залегшие у нее под глазами и на щеках, заставили бы ёкнуть самое черствое сердце. Под ее ногами в растрепанный неряшливый клубок сжался Тихон.
– Здравствовать вам, бояре, – голосом умирающего котенка приветствовала их княжна.
– Приветствуем вас, юные даймё, – без тени улыбки проговорил одноглазый. Он и толстяк двинулись к ним, оставив отца и дочь позади. Одноглазый щелкнул пальцами, и над его ладонью завис золотистый светошар, заливая теплым сиянием комнату и фигуры детей, съежившиеся под подоконником.
– Отчего вы не идете на… кровать…ти? Или на… стул…лы? – спросил одноглазый, не сразу, но припоминая незнакомые слова.
– Сил… нет… – серые очи Лёльки воззрились на вамаясьца беззащитно и искренне, пронзая до глубины души и вылетая с обратной стороны с изрядным ее куском.
– Кушать хочется, дяденька, – несмотря на предупреждение сестры, решил сымпровизировать Ярик.
– Я один из девяти Вечных. Моё имя Тонитама Тонитута, – бесстрастно проговорил посетитель.
– То не тута, то… где? – не поняла Лёка.
– Где тонуть? – недоумённо уточнил Яр.
– Тама, – не дрогнув ни единым мускулом лица, подсказал одноглазый.
– Кушать хочется, Тони…тама… сан, – скорректировал жалобы княжич, вспомнил инструкцию сестры, и торопливо втянул щеки и закрыл рот.
– Какая у вас неряшливая уродливая игрушка, – вмешался в беседу толстяк, брезгливо отодвигая ногой лягуха к стене. Тот, несмотря на предчувствия мысленно охнувших Ивановичей, даже не шевельнулся. Толстяк подошел поближе и наклонился.
– Отчего вы перестали есть, детишки? Может, вам не по вкусу наша еда?
– Ну как вам сказать… – промямлил Ярослав под сладким, как цианистый калий в сгущенке, взглядом Вечного.
– …чтобы не обидеть, – не удержалась Лёка. – Но мы ведь не жаловались, дяденька. В чужой монастырь со своим самоваром не ходят.
– Если вы еще не догадались, я тоже Вечный. Запомните. Меня звать Ода Таракану, – сообщил как о величайшей новости года толстяк и самодовольно умолк, ожидая то ли бурю восторгов, то ли ураган славословий. К чему он не был готов, так это к ливню слез. Брат судорожно икнул, сестра притиснула его лицо к своей груди, обняла за трясущиеся плечи и обратила к визитеру исказившееся лицо. Губы ее странно дёргались.
– Ну что вы, что вы, малыши, – в неожиданном смущении забормотал Вечный. – Конечно, я знал, что слава обо мне бежит по Белому Свету впереди меня… но не предполагал, что мною в Лукоморье пугают детей. Другим покажется, что мелочь, но как приятно на душе стало.
– Ваше самомнение, Ода-сан, скоро вырастет выше горы Мицубиси, – неприязненно пробормотал одноглазый.
– Завидуйте молча, Тонитута-сан, – отмахнулся толстяк.
– Да я скорее откажусь от последнего глаза, чем стану вам завидовать.
– На вашем месте я бы не зарекался.
– Я на своем месте уже сто семьдесят лет. И далеко не убежден, на своем ли месте оказались вы.
– Под камнем, лежащим на одном месте слишком долго, находят не клады, а мокриц.
– Одна из них сейчас со мной разгова…
– Так отчего вы перестали есть, ребятки, я не расслышал? – нарочито громко спросил Нерояма, первым вспомнивший, за чем они собственно пожаловали. Вечные обменялись испепеляющими взглядами и ссору прервали, или отложили до более удобного времени, что вероятнее.
– Мы всего лишь хотели, чтобы нам разрешили гулять в саду, а нас не пустили, – печально проговорила княжна.
Гости переглянулись.
– И когда нам отказали, мы потеряли лицо, – по наитию добавила Лёлька и скроила постную мину. Ярик хотел было что-то вставить, но княжной завладело вдохновение. Как бы невзначай она прихлопнула рот брата ладошкой и торопливо заговорила:
– Мы всё понимаем! Вы можете не пускать нас в сад гулять! Мы не возражаем!
Из ее подмышки донесся негодующий сип, который был проигнорирован.
– Но вы можете дозволять нам выходить для того, чтобы осматривать, как он спланирован, какие деревья там растут, какие травы, цветы, из чего сделаны дорожки…
