Я бегом бросилась по коридору к детской, однако в дверях вдруг остановилась: мне отчего-то стало страшно войти туда. Но я заставила себя – тихонько отворила дверь и переступила порог. Марта, моя новорожденная дочка, спокойно спала в своей колыбельке, и нянька ее тоже спала на раскладной кровати, придвинутой поближе к камину. Я приложила руку к розовой щечке малышки. Она разогрелась во сне, точно маленькая птичка в своем уютном и безопасном гнездышке, но жара у нее не было, и дышала она медленно и ровно. Рядом с Мартой в кроватке с высокими стенками спал наш Дикон, лежа на животе и уткнувшись носом в подушку. Я осторожно и нежно перевернула его на спинку. Длинные ресницы полукружьями лежали на его пухлых щеках; рот был розовый, точно бутон цветка. Он слегка повозился после моего вмешательства, но так и не проснулся.
А музыка становилась все громче.
Затем я повернулась к следующей кроватке. Пятилетний Джон раскинулся во сне, словно ему было слишком жарко; простыни и одеяла он сбил в сторону, и я сразу же испугалась: уж не болен ли? Но и у него лоб был прохладный. Рядом спокойно спала Жакетта – даже во сне она оставалась все той же на редкость спокойной и аккуратной шестилетней девочкой. А вот Мэри заворочалась – видимо, ее потревожил свет моей свечи, – но не проснулась. Рядом с Мэри и Жакеттой крепко спала на раскладной кроватке их одиннадцатилетняя сестра Анна.
Проснулся лишь восьмилетний Энтони; он сел в своей кровати и спросил:
– Что случилось, мама?
– Ничего, ничего, – успокоила я его. – Спи спокойно.
– Но я слышал какое-то пение, – сообщил он.
– Ну что ты, кто может петь у нас в доме ночью? Никакого пения нет, – твердо сказала я. – Ложись. Закрой глазки и спи.
– Ага, только Льюис ужасно горячий, – сонным голосом пробормотал он, улегся и действительно тут же закрыл глаза.
Тогда я зашла с другой стороны кровати – мальчики спали вместе, – и оказалось, что Энтони прав: мой милый Льюис прямо-таки горел в жару. На щеках у него пылал лихорадочный румянец. Казалось, даже постель раскалилась от температуры. Я смотрела на Льюиса, слушала настойчивую музыку в ушах и понимала: он умирает, умирает мой старший, двенадцатилетний сын!
Дверь у меня за спиной тихо приоткрылась, и Ричард прошептал:
– В доме все спокойно. Ну что, дети здоровы?
– Льюис… – только и смогла вымолвить я и, наклонившись, немного приподняла своего мальчика.
Он бессильно обвис у меня на руках, и на мгновение мне показалось, что я держу уже мертвое тело. Ричард подхватил сына на руки и пошел с ним из детской в нашу спальню. Там он осторожно положил мальчика на постель и повернулся ко мне:
– Что же это такое? Что с ним вдруг случилось? Он весь день чувствовал себя хорошо.
– Какая-то лихорадка, – беспомощно ответила я, – но я не знаю, что это за болезнь. Ты побудь с ним пока, а мне нужно найти кое-какие травы.
– Давай я оботру его губкой? – предложил Ричард. – Может, мне удастся хоть немного сбить жар.
Кивнув, я бросилась в кладовую. Там я всыпала в горшок сушеного тысячелистника и горсть сушеной заболони, пучок которой был подвешен к потолочной балке. Затем быстро вскипятила воду и заварила травы кипятком. Я постоянно спотыкалась, все время что-то роняла, и движения у меня были какие-то нелепые, суетливые, а в ушах постоянно звучала та музыка, словно напоминая, что времени у меня в обрез, что Мелюзина уже плачет по усопшему, что этот горячий отвар, пахнущий летними травами, не поможет. Единственное, что теперь могло пригодиться, это розмарин.
Но я все же налила в чашку травяной чай и бегом вернулась в спальню. По пути я постучала в дверь моей фрейлины и окликнула ее:
– Анна, вставай, Льюис заболел.
И я услышала, как она там завозилась.
Ричард тем временем уже успел немного оживить огонь в камине и зажег еще несколько свечей, но прикроватные занавеси опустил, чтобы свет не тревожил Льюиса, лежавшего на нашей постели. Голова мальчика была повернута набок, и я видела, как быстро поднимается и опускается его худенькая грудь в такт лихорадочному дыханию. Я поставила кружку с чаем и кувшин с отваром тысячелистника на столик и подошла к сыну.
– Льюис, ты слышишь меня? – прошептала я.
Его веки затрепетали, он открыл глаза, посмотрел на меня и совершенно внятно произнес:
– Я хочу нырнуть в воду.
– Нет, не надо, останься лучше со мной!
Я и сама не понимала, что говорю. Я села рядом и немного приподняла его. Он положил голову мне на плечо, и Ричард тут же сунул мне в руку чашку с травяным чаем.
– Сделай хотя бы глоточек, детка, – нежно попросила я. – Ну давай. Хотя бы крошечный глоточек.
Льюис отвернулся и повторил:
– Я хочу нырнуть в воду.
Муж с отчаянием посмотрел на меня.
– О чем это он?
– Это у него от жара, ему, видать, прохладная вода мерещится, – попыталась я успокоить мужа. – Ничего удивительного.
Но я-то знала, что это значит, и мне стало страшно.
Льюис улыбнулся, веки его опять затрепетали, и он, открыв глаза, с улыбкой посмотрел на отца и сказал:
– Ты не бойся, папа, я хорошо плаваю. И уплыву далеко-далеко…
