– Мальчик, – отозвалась королева, и голос ее дрогнул от разочарования. – Слава Богу, мальчик. Наследник вашего трона. Тот сын, о котором мы столько лет молили Господа!
Генрих изучал розовое личико малыша.
– Дитя Святого Духа, – с изумлением прошептал он.
– Нет, ваш собственный сын, простой смертный! – довольно резко возразила Маргарита.
Я обернулась: и врачи, и слуги, и две или три фрейлины, присутствовавшие в спальне, наверняка слышали проклятое замечание короля.
– Это наш маленький принц, ваша милость. Это наш сын. И ваш наследник. Это принц Уэльский. Мы уже окрестили его и дали ему имя Эдмунд…
– Эдвард! – громко поправила я Маргариту. – Будущий король Эдуард!
Она кивнула.
– Да, принц Эдуард Ланкастер.
Король довольно улыбнулся.
– О, так это мальчик! Что ж, повезло.
– У вас теперь есть сын, ваша милость, – поддержала я королеву. – Сын и наследник. Ваш сын и наследник, да благословит его Господь.
– Аминь, – откликнулся Генрих.
Тут я забрала мальчика у королевы, видя, что она едва держится на ногах, и она буквально рухнула в кресло. Мальчик завозился, и я стала его тихонько укачивать, прижимая к плечу. От него пахло мылом и чистой теплой кожей.
– И он крещен? – живо осведомился король.
Я заметила, как Маргарита скрипнула зубами: ее безумно раздражали эти бесконечные повторяющиеся вопросы, напоминавшие ей о тех ужасных днях. Но ответила она вполне любезно:
– Да, конечно, крещен.
– А кто его крестные? Это я выбрал их?
– Нет, вы спали. Мы… я… выбрала архиепископа Кемпа, Эдмунда Бофора и герцогиню Анну Бекингемскую.
– Как удачно! И я бы их выбрал! – обрадовался король. – Это лучшие мои друзья. И Анна… а которая это Анна?
– Бекингемская, – осторожно уточнила королева. – Герцогиня Бекингемская. Вот только архиепископ, увы, уже скончался.
Король в изумлении всплеснул руками.
– Не может быть! Сколько же времени я спал?
– Восемнадцать месяцев, ваша милость, – тихо сообщила я. – Полтора года. Очень долго. И все мы опасались за ваше здоровье. Как хорошо, что вы снова выздоровели!
Он посмотрел на меня с детской доверчивостью.
– Да, это действительно очень долго… Но я ничего не помню. Не помню, как я уснул. Я даже снов никаких не помню.
– А что вам запомнилось – перед тем, как вы заснули? – спросила я, сама себя за это ненавидя.
– Совершенно ничего! Я совсем ничего не помню! – засмеялся он. – Помню только прошлую ночь. И то, как я вчера вечером захотел спать и сразу уснул. Но я очень надеюсь, что сегодня, когда я ночью засну, то завтра утром непременно снова проснусь.
– Аминь, – произнесла я.
Королева сидела, закрыв руками лицо.
– Мне что-то не хочется снова проспать целый год! – пошутил король.
Маргарита сильно вздрогнула, затем выпрямилась и, овладев собой, сложила руки на коленях. Лицо у нее прямо-таки окаменело.
– Как это, наверное, было неудобно для всех вас, – добродушно заметил Генрих, оглядывая свою убогую комнату. – Я постараюсь больше так не делать.
Судя по всему, он не обратил внимания, что покинут своими придворными, что рядом с ним остались только врачи да няньки, ну и еще мы, несколько человек, таких же узников, как и он сам.
– Ну хорошо, а теперь мы оставим вас, – негромко сказала я. – Вам нужно немного отдохнуть. Для всех нас это был поистине великий день.
– Да, вы правы, я очень устал, – доверчиво признался он, глядя на меня. – Но я очень хочу завтра утром проснуться!
– Аминь, – повторила я.
Он просиял, как ребенок.
– Да-да, пусть будет так, как хочет Бог. Все мы в Его руках.
Итак, король проснулся, но дела пошли не как хочет Бог, а как хочет королева. Маргарита тут же отправила королевскому совету послание, столь взрывное по тону и столь опасное по характеру, что лорды моментально выпустили герцога Сомерсета из Тауэра, запретив ему, правда, удаляться более чем на двадцать миль от столицы и заниматься какой бы то ни было политической деятельностью. Герцог быстро привел в порядок свой лондонский дом, вооружил ближайшее окружение и послал гонцов к своим друзьям и союзникам, заявляя им, что никто не сможет разлучить его с королем, и герцог Йорк первым поймет, что он, Сомерсет, вновь взял власть в свои руки.
Будто желая отпраздновать свое возвращение в центр Англии, король и королева открыли дворец в Гринвиче и созвали там королевский совет. Герцог Йоркский, явившись на этот совет, сложил с себя обязанности лорда-протектора, обнаружив при этом, что утратил и второй свой титул – констебля Кале. Этот титул был снова пожалован Эдмунду Бофору, только что покинувшему тюрьму и победоносно получившему прежнее могущество.
