Чтение по губам показало, что разговор ведется о предметах самых незначительных: Мару заботило отчуждение ее супруга, которое началось несколько месяцев тому назад, со времени рождения их дочери. Вполне невинная картинка... вот только Джемел почему-то начал (что вызвало крайнее раздражение у магов-наблюдателей) играть и забавляться с длинными полотнищами шелка. Развеваясь в воздухе, ткань слишком часто препятствовала наблюдению за движением его губ. А между тем он что-то говорил: это было ясно по тому, какая рябь пробегала по шелку от его дыхания. Но никакие чары, применяемые для воссоздания образов минувших событий, не могли воскресить звук произносимых слов. Отпечаток света, падавшего в прошлом на любую вещь в помещении, можно было вызвать в видимый мир еще много дней спустя, но память о звуке, более эфемерном, чем свет, вещи сохраняли не дольше нескольких секунд.
Тапек разразился проклятиями. Застыв в неподвижности, словно релли, готовая к броску, он следил, как Джемел встал и проводил Мару к полкам; при этом их лица оказались обращены к стене, и наблюдателям были видны только едины собеседников. А между тем, насколько было можно судить, мелкотравчатый маг продолжал со всей серьезностью инструктировать властительницу, обучая ее какому-то виду мошенничества: пассы руками в воздухе, движения, которые сами по себе ничего не означают, но зато производят впечатление на невежественную публику. Подобные уловки умаляли репутацию всего сословия магов; Тапек презирал такие трюки. Его руки задрожали от гнева, и он ядовито заметил:
- Властительница выглядит на удивление глупой, как это ни странно. Интересно, сейчас у них четвертая репетиция этого дурацкого фокуса или пятая?
К его крайнему негодованию, Шимони смеялся - не открыто, чего за ним и прежде не водилось, но в его глубоких глазах плясали веселые огоньки.
- Я тебя предупреждал, Тапек. Джемел не был идиотом. И властительница отнюдь не глупа.
Завуалированное неодобрение, сквозившее в тоне ветерана Ассамблеи, вновь разожгло гнев Тапека. Подстрекаемый злостью и досадой, он продолжал бесплодное наблюдение за призрачными фигурами. Наконец Джемел прекратил рисовать в воздухе нелепые узоры и вернулся к пергаменту, на котором что-то писал, сгорбившись как будто специально затем, чтобы заслонить написанное от посторонних глаз. Чары имели свойство воссоздавать след былых событий только в таком виде, каким они являлись взору наблюдателя, стоящего в середине комнаты, поэтому прочесть набросанные Джемелом строчки не было ни малейшей возможности. Взглянув на жаровню, Тапек увидел, что Шимони изучает пепел пергамента, сожженного, повидимому, совсем недавно.
- Действительно, - подтвердил старший маг в ответ на невысказанную мысль Тапека, - слова были утрачены прежде, чем мы сюда прибыли Тапек счел возможным рассеять призрачное порождение его чар, когда увидел, что Мара приняла аккуратно сложенный пергамент и, распрощавшись, отбыла. Не обращая внимания ни на влажную от крови землю, ни на промокшие подушки, Тапек в бешенстве метался вокруг жаровни; каждая жилка в нем была напряжена.
- Боги, если бы я мог встать на месте той стены и заново сформировать магическое видение, я узнал бы много! Ты же сам мог видеть по их позам, что властительница и этот наш покойный приятель говорили откровенно, когда стояли лицом к полкам!
Шимони, как всегда практичный, пожал плечами:
- Мы зря теряем время.
Тапек резко обернулся к собеседнику; тот напоминал сейчас пожилого вельможу, которого раздражает медлительность неповоротливого слуги.
- Мара!.. - воскликнул Тапек. - Мы ее допросим!
Мгновенно перейдя от размышлений к действию, словно только и ждал этих слов, Шимони стремительно направился к двери, откинул входное полотнище из нидровой шкуры и вышел в переулок; только здесь он откликнулся на возглас Тапека:
- А я-то все гадал, когда же ты наконец подумаешь об этом.
Оставив труп Джемела там, где он лежал, Тапек бросился вслед за компаньоном. Его густые рыжие брови были грозно сведены. Если бы он осмелился откровенно выразить свое мнение, то обвинил бы Шимони в противодействии их миссии. Старый маг был заодно с Хочокеной, и оба они часто поступали весьма странно. Разве они оба не заступились за Миламбера после той ужасной сцены на Имперских играх? Для Тапека не имело значения, что Миламбер впоследствии оказал большую услугу Империи, предупредив Императора и Ассамблею об опасности, которую представлял Враг. Чувства Тапека к Элгахару - магу, который некогда заключил в темницу Хочокену и пытал Миламбера, - были сложными. Элгахар, вне всякого сомнения, был безумцем, но он поступал так, как считал лучшим для Империи. Однако Миламбер уничтожил его и продемонстрировал, чем грозят радикальные отступления от традиции. Тапек не сомневался, что недавние поступки Мары служат если и не доказательством, то, во всяком случае, весомым свидетельством ее намерений пойти против Ассамблеи. И это было таким оскорблением традиции, что от одной лишь мысли об этом бледнолицего мага охватывала ярость.
