— …то наш Дед[34] ею ведает, — завершил князь. — Пойду просить. Один.
Там, где ели сплелись колтунами, растоптали поляну под капище. На столбе деревянном — человек не человек, зверь не зверь, в гнезде из еловых корней уселся. Спустился по ним Ростислав как по ступенькам, поставил перед Хозяином две кринки — с молоком и мёдом. Раскопал крышку ларца, врытого в землю, достал оттуда волчью шкуру. Надел — головой к голове, спиной на спину. Отпил по глотку из кринок.
— Велес-отец, зверям властитель, людям даритель, заплутали мои сыновья во сне рядом с мельницей. Чай, тебе ведомо. Помоги…
Льются на землю молоко и мёд — половина.
— …Наградил меня детками, думал, в радость будут…
Говорит Ростислав о своей жизни, допивает остатки.
Пьяный дым курится вокруг Велеса, сдвинулись деревянные брови.
Тихо в ельнике, голос впитывает, как земля подношение. Не разводит владыка костров, не сереют на поляне кострища. Только если изтрава[35] — зажгут, есть сырое порой не сподручно, промерзает зимою дичь. Лес не любит огня, и Хозяин не любит — то скорей для Громовника.
Посидел перед идолом князь, помолчал напоследок. Снова спрятал волчину, взял посуду, поклонился и вышел из круга.
Дымно в гае, парит. Пахнет топью. Там, на запад, большие болота.
Ростислав вышел прямо к усадьбе — к задним воротам, где пускали телеги с дровами. Частокол огибала ватага: с двумя лодками на плечах, третью поставили на полозья и тянули как сани. Тот, кто шёл впереди, бросил лямку.
— Гой еси, здорав буди. Мы к нему, а его и дома нет. Марит у вас. Которую неделю дождя не было?
— Драгош, ты ли?
— Что я, так постарел?
— Да уж не помолодел.
— Обижаешь. Сам-то вполовину седой.
— Смотрю, соскучился ты по мне, — князь положил ношу в сани, со всеми здоровался и припал к плечу гостя. — Ну, воспитанник, зачем пожаловал?
— За дорогим товаром, аль забыл?
— Как забыть. Раз нашёлся жених на старшую.
— Как на старшую? Ты мне что обещал?
— Обещал, какая будет в возрасте.
— Так их две.
— А вторая просватана.
— Видно плохо у тебя с памятью, — Драгош стукнул его меж лопаток.
— Может и плохо. Не всё гладко у нас нынче. Сейчас сам увидишь.
Но пока уходил — сыновья проснулись. Рассказали, волками сновали по лесу, погнались за лаской. Далеко завела охота, чуть не до самой Припяти. Набрели в глуши на маленькую речку, а там мельница. Вышла девушка, позвала их, погладила. Братин клялся, похожа на Младу рядовичеву,[36] Святча говорил — на Звеницу, Звениславу, дочку гридня[37] Хоря. Владислав промолчал.
— Не согласен, — смеялся Булгарин. — Сейчас скажет, на Аскольдову сестру.
Владко показал кулак и пошёл умываться. До сих пор в голове стоял шум воды, пальцы чуяли под ногтями супесь, на загривке лежала девичья рука. А девица — и правда, вылитая Хильдико.
Хильдико разрешили обедать со всеми. Брат перед свадьбой был в хорошем настроении, а древлянский конунг принимал новых гостей. В девичьей она услышала, это радимичи, с Присожья. Там один князь, Твердислав, отдавал своего сына Драгомира сюда на воспитание. А теперь этот сын вернулся — навестить дядьку. Вроде и не так чтоб молодой — старше Светана, лет двадцать пять-то будет. Вроде вдовец, жена умерла при родах. Вроде как ищет другую.
Хильдико оставила девиц прихорашиваться. Пока шла через двор, видела Ростиславичей с этим самым гостем и его дружинниками. Радимичский князь подбрасывал в воздух Вешку, потом Радея, потом спрашивал, помнят ли старшие, как развлекал их. Братислав отвечал, что помнят, и прыгнул ему на закорки. Тот носился по двору, распугивая кур, и ржал дурным голосом.
Хильдико не удержалась, остановилась посмотреть. Тут же подбежал к ней Владко, сам взмыленный, как жеребец, и по пояс голый.
— Видала, волк медведя оседлал?
— Ага.
— Он нас маленьких на себе катал. А ты сегодня-то придёшь обедать?
— Приду.
— А пляшешь хорошо?
— Я с братом буду. Ты совсем его не считаешь?
— Да что же он, не человек? Поймёт. Плясать все будут.
— Ну если все… Ну я пошла. Собираться.
Начистила песком застёжки-скорлупки, зашнуровала шёлковой тесьмой рукава, оберег закрыла янтарным ожерельем.
Аскольд защёлкивал обручья и поправлял изумрудный сёркр.[38] Он любил этот цвет.
— Ты-то видел этого Драгомира? — спрашивал Бьорн.
— Нет, где мы могли встретиться? Он тогда прислал отряд — десятка три, но сам не приезжал.
— У него там своя усобица была, — добавил Ульф.
— Откуда там-то усобицы? Там один одаль[39] на десять вёрст.
— Этого добра везде хватает. Переправу им кто-то спортил…
Ломится от дичи стол. Кто с Лесным Хозяином не в дружбе, во всю жизнь такого не увидит… Вздулись жадной утробой своды, чёрные — что просмолённые. Если ворота — пасть, тын — щетина, а конь на хребте примостился, то гридница — самое сердце, в самом нутре, от всех заслонёна. Мало здесь солнца, да окна невелики, только чтоб дым вытянуть. День и ночь здесь при огне. Но не любит огня Лес. Превращается в воду огонь, течёт по стенам, каплет из лучин, кругами морщится. Гаснет лучина — вынет Лисютка её из светца,[40] ставит новую. Кажется, от волос зажигает — так и горят кудри.
