— Я вижу. Это видят даже те, кто знает тебя хуже, чем я. Это видно по выражению твоего лица, это написано в твоих глазах, тебя выдает твое поведение. Тебе сорок два года, ты успешный и красивый мужчина — и ты живешь один. Твое одиночество можно пощупать руками. Мне очень больно за тебя, я хочу, чтобы ты поговорил со мной, и, может быть, мы вместе придумаем, что с этим делать.
Еще и сегодня, неделю спустя, в нерешительности стоя на холодном ветру, он помнил, как плохо стало ему от этих слов. Он всегда испытывал душевную муку, когда Беатрис начинала навязывать ему свою близость, злоупотребляя словом «мы» и предлагая совместные действия. У Алана тотчас появлялась свинцовая тяжесть в груди, становилось жарко, перехватывало дыхание. Он и сам не знал, отчего это происходило: может быть, все дело в том, что он прекрасно понимал лживость слова «мы». Для Беатрис всегда существовало только слово «я». Говоря: «Мы можем вместе подумать», она, на самом деле, хотела сказать: «Я разработаю план, и ты его примешь».
Поэтому он ненавидел моменты, когда она начинала потрясать своим орудием притеснения. Наверное, и правда, в его жизни что-то было не так, но он, по крайней мере, сам распоряжался своей жизнью, и если он действительно был несчастлив, то до сих пор ему удавалось так далеко оттеснять это обстоятельство, что, по большей части, он его просто не замечал. Он ни в коем случае не мог допустить, чтобы какой-то человек, пусть даже его собственная мать, небрежно гуляя, подошла к нему, запустила пальцы в старые раны и приговаривала бы при этом, какой он, Алан, горемыка и бедолага. Беатрис была великой мастерицей на этом поприще. Она видела людей насквозь, как на рентгене, сразу обнаруживала их слабые места и вцеплялась в них мертвой хваткой. Естественно, под маской заботы и готовности помочь.
«На самом деле, — думал Алан, — она просто удовлетворяет свою жажду власти». Он не переставал удивляться тому, что продолжает ездить на Гернси, жить в ее доме, позволяет ей надзирать за собой, придираться к нему и ругать за любую мелочь. И так продолжается уже целую вечность.
В этот раз он приехал на Гернси в канун Рождества, но вот уже миновала первая неделя января, а он все еще здесь. Отпуск закончится девятого января, и он сам не понимал, как можно было сделать такую глупость — потратить на Гернси драгоценные дни отдыха. С таким же успехом он мог бы слетать на Юг и погреться на солнышке.
Правда, там он был бы совсем один. И в Лондоне, и на «Юге». И дело было не в том, что он не мог в пивной или в баре отеля познакомиться с какой-нибудь девочкой. Женщины охотно отвечали ему взаимностью, радостно откликаясь на его взгляд или улыбку. Но череда легких, мимолетных интрижек научила его тому, что даже в самом интимном телесном слиянии с другим человеком можно остаться одиноким. Еще более одиноким, чем в пустой лондонской квартире перед телевизором. В какой-то момент Алан полностью отказался от знакомств на одну ночь. Ему не надо было больше спать с женщинами, чтобы лишний раз убеждаться в собственной неотразимости. Теперь ему было интереснее беседовать с женщинами, а не тащить их сразу в постель.
«Вероятно, я старею, — подумал он, — или мамочка все же права: я так одинок, что секс перестал доставлять мне удовольствие».
Им овладело уныние, да и ветер становился с каждой минутой все холоднее и холоднее. Желание выпить стало почти непреодолимым. Он знал, что стоит ему выпить, как он сразу почувствует себя лучше. Он живо представил себе жжение в горле, тепло в желудке и легкость в голове. Серый январский день заиграет яркими красками, ветер станет мягким и ласковым. Он остановился, оглядел улицу и в этот момент увидел ее, и в тот же миг до него дошло, зачем он снова и снова приезжает на Гернси, почему задерживается здесь сверх всякой меры, он ощутил всплеск детской надежды, которая вынуждала его заново посещать место, которое он, в сущности, ненавидел.
Он увидел Майю и подумал: нет, черт возьми, это не кончится никогда. Он сохнет по ней, он молится на нее, как глупый школьник, и, вопреки всякой логике, где-то, глубоко в его мозгу, или в сердце, или в душе, упорно гнездилось представление о том, что все — жизнь, повседневность, будущее — все станет лучше и прекраснее, если она, наконец, выберет его.
— Привет, Алан, — сказала она, подойдя ближе.
— Привет, Майя, — ответил он, сумев, по счастью, придать своему тону легкую небрежность. На самом деле, сердце его стучало в груди, как паровой молот, и он еще больше захотел виски, который вернул бы ему душевное равновесие.
— Я думала, ты уже давно уехал, — сказала Майя. — Как приятно так неожиданно тебя встретить.
Улыбка ее, как улыбка мадонны, источала любовь, но глаза блестели кокетливо и соблазнительно, выдавая расчетливость всех ее жестов и взглядов.
