— Но почему я не чувствую этот смысл? Я его знаю, его знают моя голова и мой разум, но я его не чувствую. Я чувствую полную бессмыслицу. Но это же абсурдно, абсурдно и противоестественно в отношении великой задачи, которая переполняет меня. Я не могу понять, как такое может быть. Если бы я это понял, то, наверное, мне стало бы легче.
Колени Хелин стали ватными. Она отошла от двери и села на нижнюю ступеньку лестницы. Отсюда она не смогла разобрать ответ Беатрис; вероятно, она сказала что-то уклончивое, ибо она не могла дать напрашивавшийся сам собой ответ, вытекавший из ситуации, да и могла ли двенадцатилетняя девочка понимать эту ситуацию? Ответ был прост: великое дело, которому присягнул Эрих, было довольно сомнительным, оно тяготило его, вероятно, больше, чем он осознавал, и не столько из моральных соображений, сколько из-за сомнений в благополучном исходе этого дела.
«Он боится», — тотчас и очень отчетливо поняла Хелин, эта ясность была безошибочной, как инстинкт: он панически боится конца, и бежит в депрессию, чтобы не видеть этого страха.
Дверь открылась и из столовой вышел Эрих. Он был бледен, глаза — красны от усталости. Хелин знала, что по ночам он почти не спит.
— А, Хелин! — сказал он, не выразив ни малейшего удивления. — Что ты здесь делаешь? Ты же простудишься.
— Я хотела позавтракать, но у меня закружилась голова и я присела на ступеньку.
— Ты принимаешь препараты железа, которые прописал тебе доктор Мэллори? — он наклонился к жене и легонько поцеловал ее в лоб. — Мне надо идти. Здесь Беатрис. Она составит тебе компанию за завтраком.
Расправив плечи и вскинув голову, он пересек прихожую и вышел из дома. Ему стоило больших усилий сохранять молодцеватый вид. Хелин знала, чего ему стоили гордо поднятая голова и прямая спина: Эриху требовалась вся сила его воли, чтобы являть образец статного офицера и не дать никому заметить, насколько ему в действительности паршиво.
Входная дверь захлопнулась за Эрихом, и в этот момент из столовой вышла Беатрис. Этим утром она была красивее, чем обычно. В выражении ее лица проступала зрелость, не свойственная обычно девочкам такого возраста.
— Почему, — резко спросила Хелин, — ты не в школе?
— Мы сегодня начинаем позже. У нас не будет урока немецкого.
Немецкий язык стал обязательным предметом во всех школах острова, но учителей не хватало, и уроки проводились спорадически.
— Ага, и почему же его не будет?
— Учительница заболела гриппом, а замены не нашли.
Хелин с трудом встала; чтобы удержать равновесие, ей пришлось ухватиться за перила.
— И вместо того чтобы хоть один раз навестить меня, ты весело целый час болтаешь с Эрихом, — укоризненно произнесла она.
Беатрис удивленно посмотрела на Хелин.
— Мы говорили всего четверть часа, не больше.
— Со мной ты сегодня вообще не говорила. Даже четверть часа!
— Но вы же спали.
— Кто тебе это сказал? — голос Хелин перешел в нестерпимый визг. — Кто тебе сказал, что я спала? Что я не лежала без сна и надеялась, что кто-нибудь зайдет меня проведать?
— Я не могла этого знать, — вежливо ответила Беатрис, давая, однако, понять, что весь этот разговор ей смертельно надоел. — Мне очень жаль.
— О, нет, тебе нисколечко не жаль! — закричала Хелин. — Я не играю никакой роли в твоей жизни! Мне интересно, почему ты тогда просто не оставила меня умирать. Так было бы лучше для всех нас!
Беатрис не ответила, и Хелин, повернувшись, опрометью бросилась вверх по лестнице.
— Я могу сделать это снова! И я это сделаю! — она вбежала в ванную, захлопнула за собой дверь и задвинула засов. Тяжело дыша, она села на край ванны и вытерла пот с лица. Пот был холодный, ледяная пленка, выступавшая на коже при каждом движении. Она ощутила моральное удовлетворение, услышав, как Беатрис бежит вверх по лестнице. Девочка забарабанила в запертую дверь.
— Хелин, откройте! Прошу вас! Выходите!
Хелин не отвечала. Она предоставила Беатрис невозбранную возможность стучаться в дверь и грозить, не шевелясь сидя на краю ванны. Беатрис, наконец, исчезла и вернулась с Пьером, который взломал дверь. Дерево треснуло, и щеколда вылетела из петель, грохнулась в раковину и отколола кусок эмали. Пьер, Беатрис и немец-охранник ворвались в ванную с расширенными от страха глазами. Хелин, не меняя позы, сидела, как статуя, уставившись на всех троих.
— Все в порядке, мадам? — спросил Пьер на ломаном немецком языке, быстро поискав глазами брызги крови и другие следы попытки самоубийства.
— Никогда больше этого не делайте, — сказала Беатрис, которой потребовалась целая минута, чтобы прийти в себя, — это нечестно. Не делайте этого больше.
