Ну еще бы она позволила, имущество-то… Стоп. Передало опеку. Я сегодня на удивление туго соображаю. Выходит, и доктор, и Стрельцов обращались со мной как с хозяйкой не потому, что я наследую старухе, а потому что я хозяйка и есть.
А значит…
А значит, кое-кто соображает еще хуже меня, откровенно нарываясь. Я не злопамятна, просто злая и с хорошей памятью, тем более что и времени забыть не было.
— И я рад, что вы переменили мнение, — закончил доктор.
Я покачала головой.
— Пружину нельзя закручивать бесконечно. Она или лопнет, или распрямится, и горе тому, кто не успел увернуться.
— Это признание? — подобрался доктор.
— Нет, это размышления.
— Тогда будем считать, что я их не слышал. Пес в самом деле слушается команд?
А ведь и правда. Откуда бы местной дворняжке знать, что такое «фас»? Совпало, не иначе: Полкан просто был благодарен мне за ласку и отплатил как мог.
— Что вы, откуда? Я познакомилась с ним сегодня. Видимо, ему тоже не понравилось, как со мной обращаются.
Я присела рядом с Полканом, потрепала его по голове.
— Спасибо.
Он завилял хвостом так старательно, будто собирался взлететь, и лизнул меня в лицо. Я рассмеялась, стараясь не морщиться от запаха псины.
— Да уж, некому было тебя выкупать как следует, — сказала я, выпрямляясь. — Ну ничего, мы это исправим. Чуть позже, если ты не возражаешь.
На улице слишком прохладно и промозгло для купания кого бы то ни было, а в доме я еще толком не разобралась, где и что. Единственным толком разведанным помещением была кухня, но туда, где готовят еду, беспризорного пса тащить не надо. Хорошо бы найти что-то вроде прачечной, где должна быть и печка, и горячая вода.
Полкан яростно зачесал ухо, как бы намекая, что надолго откладывать купание не стоит.
— Поняла, — рассмеялась я. — Обещаю, до вечера что-нибудь придумаю.
Я снова собрала дрова. Забрала на кухне огниво. До сих пор я видела такие штуки только в музеях, но руки действовали будто бы сами по себе. Слетевшие искры мигом запалили бересту, а там и дрова занялись. По крайней мере печи в этом доме были в порядке, хоть что-то.
Как раз когда я закончила с печкой, вернулся от «потерпевшего» Иван Михайлович.
— Раз уж вы здесь, ознакомьтесь, пожалуйста, с моим отчетом и подпишите своей рукой, что записано верно.
Я взяла листы. Интересно, отвратительный почерк — профессиональная особенность врачей во всех временах и мирах? Ни одной буквы невозможно разобрать, китайская грамота какая-то. Я внимательней вгляделась в написанное и едва не выронила бумаги. Возможно, почерк у доктора и был так себе, но закорючки и завитушки, что я видела сейчас, не имели никакого отношения к привычной мне кириллице. Впрочем, и к латинице тоже. Совершенно незнакомый алфавит и…
Внутри что-то противно сжалось.
— Я не могу это прочитать.
Голос сорвался, на глаза навернулись слезы. Стать неграмотной оказалось страшнее возможного обвинения в убийстве.
— Глафира Андреевна, не волнуйтесь так, — мягко сказал доктор. — Чистописание никогда не было моей сильной стороной. К тому же, хоть вы и отлично держитесь, заметно, что случившееся с вашей тетушкой очень на вас повлияло. Признаться, я бы больше встревожился, если бы вы вели себя как ни в чем не бывало. Сильное потрясение может проявиться и так.
Я кивнула. Как удачно, что доктор сам нашел объяснение.
— Я бы мог прочитать, но получится, что вам придется поверить мне на слово.
— Ничего.
Я вздохнула, загоняя поглубже злость на саму себя. Разнюнилась! Миллионы людей в мире прожили жизнь, так и не научившись ни читать, ни писать. В отличие от них, у меня такая возможность есть: если в доме не найдется никакого подобия азбуки или прописей, буду искать учителя.
Но это потом.
Я внимательно слушала, полузакрыв глаза, вспоминала труп и обстановку в комнате. Иван Михайлович оказался очень дотошен в описаниях. А вот его заключение о давности и причинах наступления смерти отец наверняка обозвал бы халтурой — доктор даже температуру трупа в разных частях не измерил. Хотя, может, тут и термометров нет — по крайней мере уличных я не видела ни одного. Еще и причину смерти назвать без вскрытия… Мало ли, может, бабка на самом деле умерла от инсульта, а топором ее рубанули, чтобы получить страховку на случай насильственной смерти, ведь страхование от сердечно-сосудистых заболеваний стоит намного дороже, чем от несчастного случая. Хотя вряд ли можно назвать несчастным случаем топор промеж глаз.
О чем я? Какое страхование? Если доктор уповает на «благословение» при вывихе — и никто из окружающих не крутит пальцем у виска, значит, с медициной тут полный швах. Судебной в том числе.
Судя по всему, доктор сделал все, что мог сделать в его положении.
— Все верно, — сказала я, дослушав.
— Тогда подпишите.
А вот это засада так засада. Я взяла протянутое перо бездумно — голова была занята поиском объяснения, почему я не знаю собственную подпись. Перо легло в пальцы неожиданно ловко, будто я всю жизнь только им и писала и знать не знала никаких шариковых ручек.
Или рискнуть? Я зажмурилась.