В верхнем ящике комода обнаружились две фарфоровых шкатулки. Одна оказалась пустой, только кофейная пыль на дне, вторая — наполнена чаем. Я понюхала его, но вместо тонкого аромата чайных листьев — или хотя бы полного отсутствия запаха — в ноздри ударил затхлый дух болота и прелого сена. Я растерла щепотку между пальцами — на коже остался грязный след. Или чай совершенно испорчен, или это вообще не чай. Все же я взяла эту коробочку — закончу с делами, разберусь на кухне, что это такое. Под коробочкой с чаем лежал бумажник. Я раскрыла его. Несколько банкнот, серебряные и медные монеты. Сорок «отрубов» и сто пятьдесят медных «змеек». Много это или мало — поди пойми. Но хоть какие-то деньги лучше, чем вообще без денег. Я вернула бумажник на место: из-под замка никуда не денется.
Больше в комоде не было ничего интересного. Нитки, иголки и прочие рукодельные принадлежности. Белье, старые пуговицы, срезанные с одежды, обрезки кружева и тесьмы, завернутые в бумагу куски мыла: частью серого, хозяйственного, частью — душистого туалетного. Поражала педантичность, с которой все эти ветхие сокровища были разложены: каждая пуговица завернута в бумажку, нитки смотаны в мотки одинакового размера, обрезки тесьмы аккуратно свернуты и перевязаны истончившимися от времени ленточками. Словно эти почерневшие пуговицы и изношенные лоскуты были драгоценностями, требующими особого обращения. Я забрала из комода ножницы, остальное закрыла на ключ: разберу позже, когда будет время. Если оно у меня будет, это время. За окном уже смеркалось, а у меня по-прежнему куча дел.
Герасим завел женщину в комнату, пододвинул стул. Она осенила себя священным знамением, села, зашептала что-то, молитву, наверное. Я не стала вслушиваться, вернулась в гостиную.
Варенька мечтательно таращилась в потолок, прикусывая кончик пера. Пальцы ее были испятнаны чернилами, но девушка кажется, этого не замечала. Встретив мой взгляд, смутилась.
— Получается песня? — спросила я.
Варенька подняла перед собой лист и продекламировала:
О нем лишь думы, сердце бьется,
Как птица в клетке золотой.
Но не со мною он смеется,
А я стремлюсь к нему душой.
Зачем, судьбина, так жестоко
Меня забросила сюда?
Где он теперь, мой ясноокий?
С кем делит счастье без следа?
Ах, если б крылья мне иметь бы,
Я б долетела до него!
Но тает в сердце луч надежды…
— А дальше я не знаю, — уже обычным тоном закончила она.
— Придумаешь, — улыбнулась я. — Очень мило и искренне. Только знаешь… — Я доверительно понизила голос. — Мне всегда казалось, что любовь заставляет расправлять крылья, а не биться в клетке.
Она фыркнула.
— Это ты Киру скажи. Или маменьке с папенькой. Тебе хорошо, сама себе теперь хозяйка… Ой, прости, пожалуйста.
Она покраснела, на глаза навернулись слезы. В ее глазах читалось искреннее раскаяние: она думала, что задела меня упоминанием родителей, которых я потеряла, и недавней смертью тетушки.
— Глашенька, прости, пожалуйста, я такая дурочка.
— Ничего. — Я обняла ее за плечи одной рукой. — Ты меня не расстроила.
— Что ты собираешься делать? — спросила девушка, явно радуясь возможности сменить тему.
— Купать Полкана. Хочешь со мной? — неожиданно для самой себя предложила я. — Поболтаем, чтобы тебе было не скучно.
Лицо Вареньки преобразилось мгновенно — словно кто-то зажег свечу в темной комнате.
— Хочу! — воскликнула она с такой неподдельной радостью, что мне стало немного совестно за свое недавнее раздражение. Бедолага, похоже, действительно заскучала здесь. — А Полкан — это твой пес?
— Он только сегодня стал моим, — призналась я.
Я думала, снова нужно будет помочь ей встать, но Варенька подскочила и запрыгала к лестнице так бодро, что мне пришлось ее догонять. Помедлила перед первой ступенькой.
— Мы никуда не спешим, — подбодрила я ее. — Спускайся так, как тебе удобнее.
Ступеньке на пятой девушка приноровилась.
— Так он не породистый? — вернулась она к разговору о Полкане.
— Должен же кто-то в этом доме быть беспородным, а то сплошь высшее общество собралось, — отшутилась я.
Варенька покачала головой.
— Скажешь тоже, «высшее». Ума не приложу, зачем супруга князя Северского решила схоронить себя в этой глуши. С ее красотой и умом она могла бы блистать в столице. Да и он вхож в лучшие дома.
— Возможно, они оба хотят не блистать, а тихого семейного счастья? — предположила я, вспомнив женщину, которая торопилась к своей малышке. Интересно, что связывало ее со Стрельцовым, не будет кормящая мать бросаться на вызов ради абы кого.
Эта мысль неприятно кольнула, и я обругала себя. Какое мне дело до местных князей, пока с графами и прочим дворянством забот хватает.
Варенька пожала плечами.
— Не понимаю, как можно устать от общества. Конечно, я еще не была в свете, детские балы — это не то. Но все равно… Это наверняка так волнующе!
Я не ответила, и она продолжала: