Качалов взмахнул клинком, и пламя ударило в тварь. Паук взвыл, но не сгорел: его панцирь был устойчив к жару.
Тут я понял ошибку.
— Все стреляют вразнобой! Надо бить по одному! — рявкнул я. — Лиза, подними их в воздух! Амат, бей водяными стрелами в глаза!
Сработало.
Лизе удалось подхватить вихрем трёх пауков, а Амат точными выстрелами ослепил их. Сергей тут же добил огнём.
Я же сосредоточился на земле.
— Парни, — обратился я к магам земли, — давим их!
Мы захлопнули песок за последними пауками, превратив в камень песчаник. Тварям больше некуда отступать. Дальше за дело взялись огненные маги. А потом в бой вступили солдаты: они добили поверженных монстров штыками.
Наконец наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием бойцов.
Я вытер пот со лба. Песок, прилипший к лицу, скрипел на зубах. В воздухе стоял едкий запах сожжённого хитина.
Долгорукий наблюдал за всем, скрестив руки.
— Неплохо, — произнёс он наконец, и в голосе прозвучала нота одобрения. — Лучшая команда за последние годы. Но…
Он начал перечислять ошибки, складывая пальцы с методичной точностью:
— Разрозненные атаки. Запоздалые решения, — его взгляд остановился на мне. — Без командования Пестова точно были бы потери.
В его словах не было упрёка, только констатация факта. Затем мужчина коротко кивнул и отпустил всех готовить лагерь, а меня оставил.
Мы поднялись по полуразрушенной каменной лестнице на башню. Камни под ногами были тёплыми от дневного солнца, но вечерний ветер уже начал приносить прохладу. С высоты открывался вид на бескрайнюю пустыню, окрашенную в багровые тона заката. Ветер гудел в проломах стен.
— Что думаешь делать после учёбы в академии? — спросил Долгорукий, опираясь на зубчатую стену. Его профиль на фоне заката казался вырезанным из тёмного камня. — У тебя талант. Добьёшься высот в армии.
Я глубоко вздохнул, чувствуя, как прохладный ветер обжигает потные виски.
— Доучусь этот год и уйду, — ответил я, заметив, как брови капитана чуть приподнялись. — Мои производства, знания и изобретения дадут империи больше, чем ещё один офицер на службе.
Долгорукий замер, потом внезапно рассмеялся: громко, искренне, так, что даже эхо отозвалось в руинах.
— Так ты… внук Петра Пестова? Того, что преподавал в университете центральной колонии?
— Да, — кивнул я, удивлённый этим вопросом.
— Ха! — мужчина снова засмеялся, и в его глазах вспыхнуло что-то тёплое, ностальгическое. — Твой дедушка разглядел во мне потенциал, когда я был двоечником. Дал смысл. Благодаря ему я не скатился на дно, как бывшие друзья. Передай ему за это спасибо.
— Он погиб. Год назад вместе с моим отцом, где-то в экспедиции за внешним кольцом.
Константин Иванович коротко кивнул.
Повисла тишина.
Мы постояли ещё какое-то время молча, глядя, как последний кровавый край солнца исчезает за линией горизонта, окрашивая пустыню в глубокие фиолетовые тона.
Ночью на дежурстве стояли все шестнадцать отрядов роты Долгорукого, но одновременно дежурили только два, поочерёдно сменяясь. Мне выпало патрулировать сначала с отрядом Нади, потом Амата, и это было к лучшему. Вопросов к обоим накопилось немало.
Вначале шли с Кировой вдоль периметра лагеря, проверяя посты.
Ночь была тихой, но холодной. По ощущениям казалось, что на улице не больше плюс пяти.
Небольшой вечерний ветер шевелил полы плащей, да где-то вдали кричала ночная птица. Надя шагала рядом, её тёмные волосы, выбившиеся из-под фуражки, очень красиво колыхались на ветру, и я ловил себя на том, что постоянно засматривался на них.
— Ты сегодня хорошо держалась, — сказал я, чтобы разрядить молчание.
— Спасибо, — она улыбнулась. — Хотя без тебя не справилась бы.
— Не преувеличивай.
Надя рассмеялась, но тут же задумалась.
— Знаешь, я думала, что здесь, на границе, всё должно быть по-другому. Честнее.
— А что не так?
— В столице каждый генерал подсиживает другого. А продвигаются только те, у кого связи.
Посмотрел на неё.
— А как же твой отец? Он же адмирал и больше десяти лет возглавлял Адмиралтейство. Разве он пробился только благодаря связям?
Надя засмеялась.
— Ты не поверишь. Но это просто стечение обстоятельств.
— Каких?
— Отец женился на маме, Александре Бестужевой. А её род, ну, скажем так, имел вес при дворе. Пока не стал настаивать на реформах.
Я поднял бровь.
— Ты не подумай, — Кирова рассмеялась снова, но в её глазах мелькнула грусть. — У них была любовь. Настоящая, искренняя.
Девушка неожиданно прижалась к моему плечу, и я почувствовал лёгкий запах её духов: что-то цветочное, едва уловимое.
— Что же случилось? Почему вы уехали из столицы?
Надя замолчала на мгновение, будто собираясь с мыслями.
— Три года назад в столице были… волнения.
— Волнения?
— Некоторые роды поняли, что если империя будет развиваться при Михаиле Романове так же, как при его отце и деде, то мы деградируем. Свалимся в тупик.
Мы подошли к посту, где на дежурстве стоял Митя. Он услышал последние слова и насторожился.
— Род мамы — Бестужевы, он был среди тех, кто пытался донести это до Императора, — продолжила Надя. — Но их выставили чуть ли не бунтовщиками.
— А твой отец?
