— Я не иные. Меня захватили в плен и продали в рабство. Я должен радоваться и скакать от счастья? И если бы не мой сын, то так бы у вас и сдох в мучениях.
— Слушай, — подался ближе купец. — Жалование командира ауксилии тысяча денариев в год. Так ведь? — скосился он на центуриона.
— Возможны варианты. Нужно ждать утверждения. Уверен, что, если торговля пойдет, можно и больше получить.
— Вот! Это хорошие деньги. Ты сможешь и сам хорошо жить, и дочери приданное соберешь. Да и вообще — это статус и уважение. Кем ты был раньше?
— Землю пахал.
— А будешь при оружии и броне. Заодно очень поможешь сыну. Роксоланы, языги и гёты почти наверняка будут пытаться ограбить торговые корабли. Что на пути к вам, что обратно. Сам понимаешь — если их разорят, до вас ни соль, ни прочее полезное просто не доберется.
— Кто будет под моим началом?
— Кого выберешь, — пожал плечами центурион.
— Я могу взять рабов из наших?
— Да, я улажу, — произнес купец, упредив командира векселяции.
— Через Борова?
— Да. Мы сможем сплавать в Тавриду или даже в Трапезус. Крепких ребят поискать. Путята прав. Если вытащить таких, они будут обязаны и оттого верны.
— Ну что, согласен? — поинтересовался у бывшего раба центурион.
— Я могу подумать?
— Разумеется. Трех дней хватит?
— Да.
— Хорошо. Ступайте. — кивнул центурион, завершая разговор…
[1] Векселяцией называли некое воинское подразделение, как правило, небольшое, которое выделяли из состава легиона для самостоятельного действия на удалении, порой значительном. Как правило, меньше центурии не были, но случалось всякое.
[2] 200 золотых (denarius aureus или просто aureus) составляли примерно 4 римских фунтов (либр) по 327,45 грамм каждый. В эквиваленте это где-то 5000 синхронных серебряных денариев, что примерно совпадало с годовым жалованием центуриона.
[3] Барбакарий — так в древнем Риме назывались ремесленные мастерские, которые изготавливали товары для обмена с варварами. Как правило, украшения, но, порой и доспехи с оружием.
[4] Маркус Понтий Леван был наместником в Нижней Мёзии, к которой была приписана Оливия.
[5] Ауксилия — название для любого вспомогательного подразделения. Отличие от легионеров на 167 год заключался в том, что там служили не граждане. Ну и снаряжение им шло обычно попроще.
— Куда прешь! — рявкнул мужской голос.
И мимо пронесся всадник.
Да так, что Миле пришлось невольно отступить… скорее даже шарахнуться. То ли действительно спешил, то ли решил покрасоваться. Хорошо хоть плеткой не огрел — вон как близко к лицу свистнула.
Чуть позже еще.
И еще.
Над ней откровенно издевались. А данный ей сопровождающий не вмешивался. И только посмеивался. На него-то всадники не пытались наехать.
Каждый шаг давался тяжело. Приходилось крутить головой, опасаясь пакости с любой стороны. Но она все ж таки добралась до центрального шатра, стоящего на небольшом холме.
Ненадолго замялась в нерешительности. Сопровождающий же, излишне грубо отпихнув ее в сторону под смешки несколько человек, стоящих неподалеку, и нырнул внутрь — за полог. Но почти сразу вернулся, да не один, а в сопровождении Арака.
— Ну пошли, — едко оскалившись, произнес этот сборщик дани и щелкнул кинжалом на поясе, заметно обнажив его клинок. Провокационно и излишне агрессивно.
Он всю дорогу себя так вел.
Да и здесь, куда ни плюнь — на нее смотрели как на неполноценного человека. Все. И мужчины, и женщины, и дети. Совсем уж открыто не задирали, но позволяли себе очень многое. Слишком многое.
Мила держалась.
С трудом.
Внутри все трепетало то от страха, то от ярости. Но внешне — холодная отстраненность и даже определенная гордость. Вон — нос задирала, стараясь выглядеть в достаточной степени гордой.
Вот и сейчас — проигнорировав подначку Арака, вошла внутрь.
Спокойно оглядела всех присутствующих и поклонилась Сараку. Она его, конечно, лично не встречала, в отличие от покойного мужа, но определить старшего по занимаемому месту, позе, взгляду и одежде не составило труда.
— Мир и здоровье этому дому. — поклонившись, произнесла она.
— Ты Мила жена Гостяты? — спросил Сарак, проигнорировав ее приветствие.
— Она самая.
— Что с ним случилось?
— Его обвинили в том, что он набег навел. Людей под разорение и рабство подставил. И отправил Боряту искать медведя, который, дескать, скотину повадился драть. Но совершенно в другом месте.
— У тех, кто обвинял его, имелись видаки?
— Нет. Просто обвинили и в круг вызвали. Борята это сделал. Он его и убил, вспоров живот копьем.
— Видишь, брат? Как я и говорил — совсем страх потеряли. — заметил Арак.
— Что это у тебя в руках?
— Дары, которые прислал мой зять — Беромир. — произнесла она и, медленно сделав пару шагов, опустилась на колени, начав извлекать подарки.
— Он прислал мне ножи? Он думает, что у меня нет ножей? Хочет меня оскорбить?
— Эти ножи из ниспосланной ему богом индийской стали. Лучшей в мире. Говорят, что она в торг идет на вес золотом.
— Топор из нее же? — намного более добродушно поинтересовался Сарак.
— Конечно. Мой зять прислал тебе все самое лучшее, что у него есть.
