— Это не совсем так, — сказал доктор. — В моём чемодане был документ…
— Я знаю сюжет, — вставил Ван ден Брукс. — Вся эта любовь основана на необходимости страданий и инстинкте унижения.
Под звёздным сводом неба голос звучал странно.
— Унижения, — повторил он. — Может быть, даже сила потребности опуститься, чтобы полюбить. Человек не полюбит людей, пока не опустится до их уровня, а женщина, пока не опустится до уровня своего любовника, не почувствует его обаяния.
— Но… — сказал врач.
— Действительно, это ещё не всё, — продолжал торговец. — Есть люди, для которых страдание и унижение являются условиями любви.
— Увы! да, — сказал Трамье; — теперь я знаю это. Но я клянусь, что, раз Вы говорите такие вещи, вы знали моего несчастного друга и пациента Флорана Мартена.
— Нет, — сказал Ван ден Брукс, — но я знаю людей.
— Можем ли мы, — спросила Мария, — узнать содержание этого документа, настолько интересного, что вы носите его в своём чемодане?
— Увы! Мадам, это грустная история: дневник человека, который жил двойной жизнью и терзаниями.
— Он умер? — произнесла русская.
— Он умер, да, мадам.
Воцарилась тишина; Мария Ерикова снова заговорила:
— Можем ли мы знать, в чём была его беда?
— Я могу, — сказал доктор, — зачитать вам несколько отрывков из своего дневника, в которых излагаются основные эпизоды его жизни, ставшие причиной трагедии. Но это будет долгим чтением…
— О! я вас умоляю, — попросила русская.
— Мы вас просим, — добавил Ван ден Брукс.
— Допустим, но я, возможно, не успею закончить этой ночью.
— Продолжите завтра, — сказал Хельвен. — Ночи располагают к бодрствованию.
Трамье удалился и вернулся через некоторое время, держа в руках тетрадь в тёмно-красном сафьяновом переплёте. Он сел, словно за кафедру, и стал произносить глубокомысленную речь:
РАССКАЗ ДОКТОРА
В этот день, примерно год назад, когда я заканчиваю свой завтрак, раздаётся звонок.
Звонок — вещь слишком банальная и не стоит считать её небесным предупреждением. Во всяком случае, я не считаю их ни знаками, ни провиденциальными или же дьявольскими предупреждениями. Моя культура строго научна; в ней нет места религии. Я врач, и даже более того — психиатр. В ней нет места чуду, особенно в человеческой душе. У меня свободный дух.
Закончив завтрак, я, по английской моде, наслаждаюсь строгой дозировкой half and half в одну пинту. Мой желудок уравновешен, как и дух. Никакой диспепсии, никаких кошмаров, никакой метафизики. Я курю трубку и ещё чувствую светлую упругость табака под большим пальцем, когда слышу звонок в дверь.
Июньское солнце потоками заливает и утапливает в своих сверкающих кристаллах всё вокруг. Каштаны струятся. Я ещё вижу их вырезанными на одностороннем стекле.
Тем не менее, звонок беспокоил меня. Он неприятно грыз пищеварительную тишину тянувшегося передо мной времени. Я боялся скуки. Что я знаю об этом? Иногда, на полсекунды, я чувствовал, как роятся расплывчатые вещи, не поддающиеся, во всяком случае, анализу со стороны здорового духа.
Дверь открылась. Держа свою кепку в руке, вошёл слуга Флорана Мартена.
— Мадам спрашивает месье доктора. Немедленно.
— В чём дело, Жак?
— Горе, месье, очень большое горе.
— Флоран болен?
— Он умер.
— Умер? Отчего? И когда?
— Не прошло и получаса. Месье пустил пулю из пистолета в голову. Он спит на диване в кабинете. Когда мы нашли его, он был наполовину мёртв, потому что его рука дрожала…
Он подал мне шляпу. Я запрыгнул в автомобиль, следуя за Жаком, который заговорил молитвенным тоном:
— Мадам велела немедленно послать за г-ном доктором. Кажется, там есть что-то для вас, месье. Но я думаю, что не медицинское это дело. Знаете, бедный месье сильно страдает. Кто бы мог подумать?
Я льщу его лицемерному бреду, ведь Флоран был, вообще-то, господином нервным, высокомерным и невыносимым. Дверь в переднюю была приоткрыта. Женщина из комнаты, разрывавшаяся от эмоций, провела меня в рабочий кабинет, где натянутая завеса слишком цинично заслоняла собою солнце; и я взглянул на тень, фигура которой соответствовала фигуре моего друга. Проскользнувший в окно луч плавно упал на закрывавшую искажённое от смерти лицо белизну платка.
Действительно, умер, точно умер.
Мой осмотр был недолгим. У меня не хватило мужества дольше смотреть на это раненное лицо и на этот скрученный последними судорогами рот. Я закрыл черты, которые уже перестали быть чертами моего друга.
Жена Флорана завалилась в углу без слёз. Неподвижность её взгляда тронула меня больше, чем слезливый бред. Мне показалось, что говорить что-либо бесполезно. Я сел рядом с ней.
— Я нужен вам? — обратился я к ней через некоторое время.
— Я благодарна вам. Может быть, для формальностей, для полиции?
И, после некоторого молчания:
— Это вас не удивляет, вас, доктор?
Я сделал волнистый жест.
— Хотелось бы, чтобы вы объяснили его действие, — продолжала она. — Несомненно, он уже говорил вам о своих предчувствиях. На столе два письма, письмо и конверт, оба адресованы вам. Вот. Всё это ваше, и секрет тоже, если вы пожелаете его сохранить.
