Однажды вечером, когда я лежал рядом с ней на раскладушке, я заметил, что она притворяется спящей. Я всё ещё бодрствовал, одновременно симулируя сон. И вот что я увидел: правая рука, томно свисавшая над землёй, осторожно поднялась, и очень естественным жестом, жестом сонной и нежной женщины, она провела рукой под подушкой, а затем вытащила её с бесконечной предосторожностью. Я недоверчиво схватил её запястье и сжал его так, что она издала крик, от которого кровь застыла в моих жилах. Продолжая изо всех сил удерживать её, так как она боролась, я смог включить свет и увидел, что она лежит у моего изголовья.
Это была змеиная минута — минута смерти — маленькая очаровательная зверушка, вся оцепенелая и похожая на вопросительный знак, только что тихо бодрствовавшая, в тепле моей шеи.
Я сломал ротанговую талию, эффективно использовавшуюся этой женщиной, которая, несомненно, была самой любимой. Она у лежала у ножек раскладушки, сломанная пополам, словно бедный труп и ослабевшая змея…
Ну, так что насчёт вишни? Леминак, чего же вы ждёте?
— Не люблю я истории про негров, — сказал Трамье.
— Это слабая экзотика, — вынес приговор Леминак.
Они с некоторым беспокойством посмотрели на Ван ден Брукса, лицо которого покрывала дьявольская борода, и который набивал свою вечную трубку невинным и добросовестным большим пальцем.
Именно тогда, когда мы были заняты тем, что решали вопрос валентинок по обычаю нашего края, накануне дня Святого Валентина, и болтали о женском кокетстве, налетел яростный шторм; из этого мы сделали вывод, что лучше не говорить плохого о женщинах в открытом море.
Этим утром Ван ден Брукс окинул корабль взглядом хозяина. Палуба, по которой негры прошлись шваброй, сверкала на солнце. Медные поручни были ослепительны. «Баклан» скользил по воде в отличном темпе и оставлял свой пенный след на зыби Тихого океана, словно огненная птица. Голландца сопровождал Одноглазый Галифакс, чей шрам был белее обыкновенного. Лицо моряка не было склонно менять оттенок и сохраняло коричнево-охровый цвет, которым его покрыло солнце и брызги всех океанов. Но его большая рана на лбу, над правым виском возле переносицы, становилась бледнее в часы сильных эмоций. Ван ден Брукс громко заговорил:
— Слушайте, капитан, если такое ещё раз повторится, вы покинете борт.
— Плуты украли ключ от шкафа, в котором шеф-повар хранит ром. Вот и всё. У Лопеса подбит глаз, у Томми Хогсхеда течёт кровь из носа. Не за что высечь и кошку.
— Есть за что высечь негра. Сам по себе случай пустяковый. Но я боюсь, нет ли тут чего глубже, откройте глаз, Галифакс.
— Я заковал провинившихся в железные цепи, месье; они будут лишены жалованья на два дня. Что ещё от меня требуется?
— Держать руку строго, чтобы порядок царил на «Баклане»… Боюсь, вы забыли, что подчиняетесь, Галифакс. Вы не действуете должным образом.
— Вы в первый раз делаете мне подобное замечание, месье, — прорычал моряк.
— Я уверен, что это будет и последний раз, Галифакс. Вы соберёте весь экипаж в десять часов на палубе в круг, с виновными в центре. Ступайте, капитан.
— Хорошо, месье.
И Одноглазый Галифакс удалился, катясь на своих дугообразных ногах.
В течение часа Леминак, в безупречной «белизне», бродил по коридору между каютами. Слова Трамье преследовали его всю ночь, и Мария Васильевна Ерикова стала ещё более очаровательной в его глазах, когда он прибавил к её собственным прелестям эту пышную судьбу: земля Кавказа и Сибири, плантация и т. д. Где, чёрт возьми, Трамье почерпнул эти сведения?
«Эти врачи знают всё, — подумал он. — У женщин нет от них секрета.»
И это соображение укрепило его в намерении начать с этого же дня усердно ухаживать, несмотря на молчаливого Хельвена.
Адвокат перед зеркалом слегка затянул шафранного цвета бабочку лучшего вкуса, пригладил свои бакенбарды и легко, очень легко, наклонил свою корабельную фуражку. Как раз в этот момент, по воле рока, Мария Ерикова открыла дверь своей каюты, застав галантника на месте.
— Как противно, — сказала она, — что за утренняя элегантность!
— Ваше присутствие её оправдывает, дорогая мадам.
— Уже пошли комплименты. Какая досада! Я, радующаяся прожить эти несколько часов в одиночестве, в компании сущих морских волков.
— Сущие морские волки потеряли свою грубость в компании с вами и стали сущими ягнятами.
— Тем хуже… — сказала Мария Васильевна. — Я ненавижу ягнят, оленей и других робких и мягких животных.
Ничуть не смутившись, Леминак протянул ей руку. Она отказалась, но согласилась пройтись с ним по палубе.
