Вечером похолодало, а туман, так и не рассеявшийся с утра, стал еще плотнее, Ларен приготовила жаркое из оленины, восхитившее всех.
– Теперь я вспомнил, – сказал Клив, насаживая на нож кусок нежного оленьего мяса. – Вспомнил, что здесь всегда было полно оленей и еще кроликов и тетеревов. А в озере водится пропасть рыбы: тут тебе и лосось, и сельдь – так что в этих краях никто никогда не голодает, даже зимой все сыты, потому что здесь не бывает таких лютых морозов, как в Норвегии.
– В общем, тут край изобилия, – заключил Меррик, обращаясь к Кливу. – Но что ты скажешь об этом треклятом тумане? Сейчас не зима, а лето, и что же? Мы все дрожим от холода и чуть ли не стучим зубами.
Чесса, державшая на руках Кири, подсела ближе к костру.
– Клив, – сказала она, – расскажи нам о том человеке, который женился на твоей матери после того, как умер твой отец.
Клив невольно вздрогнул.
– Его звали Варрик. Знаешь, что я помню лучше всего? Холод. Мне было холодно всегда, даже когда я ложился возле очага. Все в доме ощущали этот холод. Холод, который исходил от него. Да, от него. Думаю, он был такой же “белый язычник”, как и ты, Меррик; хотя волосы у него были не белокурые, а темные. А моя мать была из народа далриада, который также называет себя скоттами. Я до сих пор ясно вижу этого человека – Варрика, как будто я все еще маленький мальчик и гляжу на него снизу вверх. Тогда он казался мне настоящим великаном – ведь сам я был от горшка два вершка, но я уже тогда твердо знал: он должен ненавидеть меня, потому что мы с моим старшим братом были законными наследниками Кинлоха. Я знал, что он хочет нашей смерти, хочет раз и навсегда покончить с нами и только выжидает удобного случая. Он наводил на меня ужас. Нет, он ни разу не ударил меня, не сделал мне больно. Он просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, как будто разглядывал какую-то интересную зверушку. Он был высок, как большинство викингов, но очень худ. Я это помню, потому что как-то раз видел его голым в бане – у него можно было пересчитать все ребра. Тогда он был очень молод, не старше, чем я теперь. Как я уже говорил, волосы у него были темные, и он обычно не подбирал их, так что они свободно спадали на плечи, обрамляя лицо. А лицо у него было такое холодное, что и не передать. Он был холоден со всеми: с моей матерью, сестрами, но особенно – с моим старшим братом. Всем он внушал ужас, почему – не знаю. Помню, ему отчего-то нравилось брать меня на руки и поднимать высоко, прямо к своему лицу, а потом он начинал трясти меня – не так чтобы очень сильно, – и я съеживался от страха. Он смотрел на меня и улыбался, и от этого мне становилось еще страшнее. Часто он вдруг обнимал меня и прижимал к себе, и тогда я чувствовал такой ужас, что даже забывал дышать. Помню, он повторял мне, что я принадлежу ему, только ему и что я стану тем, чем захочет он. И что я должен хорошенько это запомнить и никогда не забывать.
Еще я помню, как однажды ночью он вернулся в дом после того, как долго стоял на краю мыса, врезающегося в Лох-Несс. Тогда была гроза. Он был одет во все черное – впрочем, он, по-моему, всегда ходил в черном, – и его лицо было разрисовано странным синим узором. Все смотрели на него, но никто не проронил ни слова.
Да, вот еще что. Я ясно помню, что он терпеть не мог грязи и никому не позволял показываться ему на глаза, если на этом человеке были кровавые пятна. Когда мужчины возвращались домой с охоты, они могли появиться перед ним, только смыв с себя всю кровь и переодевшись в чистое. И еще я совершенно точно помню, что он никогда не ел мяса животных. Однажды моя мать забыла об этом и подала ему блюдо с жареной олениной. Он взял блюдо и поставил его на пол у своих ног, чтобы оленину съели собаки. Потом он посмотрел на мать своим тяжелым взглядом и сказал, что она пожалеет о своей забывчивости. А до того как появился Варрик, холода в доме не было. Я помню, что раньше все: мужчины, женщины, дети, – не стесняясь, смеялись, ссорились, дрались, шумели, вместе переживали и радости, и несчастья и вместе работали. Странно, что я это помню, ведь в те времена я был совсем мал. Может, я все это просто придумал, когда дом стал таким тихим и холодным? Но один случай я точно не придумал, я помню его очень ясно. Как-то вечером мать подошла к моей постели, обняла меня сказала, что когда-нибудь мой старший брат станет хозяином Кинлоха и тогда я должен буду почитать его и служить ему верой и правдой. Зачем она это сказала? Ведь она наверняка знала, что ее муж найдет способ избавиться и от моего брата, и от меня. Она не могла не знать.
Ларен слегка наклонилась вперед, и ее густые, ярко-рыжие волосы, влажные от осевших на них капель тумана, заблестели, отражая пляшущее пламя костра.
– Помнится, ты говорил нам, что твоя мать умерла. Скажи, Клив, ее убил Варрик?
