— Ну и замотал, чтоб никакая дрянь не села.
— Спасибо.
Лицо у Татьяны бледное неживое, только вот дышит она громко.
Тимоха?
С виду никаких повреждений нет, разве что пара царапин. И дыхание ровное. Но в себя не приходит. Я толкнул его раз, другой. По щекам похлопал.
— Я и водой полил. Чутка, — признался Метелька. — Ни в какую… может, не отошёл ещё?
Может.
А вот гостя нашего Метелька скрутил. И положил в стороночке, у самого выхода. Точнее там, где выход был. Руки стянул за спиной, но сверху заботливо бросил одеяло.
— Я так, на всякий случай. А то мало ли чего, — сказал Метелько, плечами пожимая.
Правильно.
Мало ли. То, что я знаю, что Михаил не при чём и вообще дорогой потерянный родственник, это одно. А вот что в его башку узкоглазую втемяшится — поди догадайся.
Хуже всего было с дедом.
Он дышал.
Но как-то… слабо? Редко? Сипло? И рот приоткрылся, выпуская нить слюны. И я вдруг понял, что это — не случайность, что…
— Артефакты есть ещё? — голос мой звучал почти нормально, сипло, как надорванный.
— Есть. Ещё три, но… они слабые совсем.
Зеленые искры заплясали над головой деда и впитались-таки в кожу. Хорошо. Ещё один активировать? Или Татьяне, когда очнётся, будет нужнее? Амулеты слабые, но…
Выбирать?
Как можно выбрать?
Веки деда дрогнули. Живой. Значит, живой…
— Метелька, воды!
Повторять не пришлось. Поил я аккуратно. Даже треклятая боль отступила. Ухала там, в затылке где-то, ну и ладно. Главное, что дед меня видел. Узнавал?
Понимал?
— Это я, Савелий. Савка. Помните?
— Т-ты…
— Таня тоже здесь. Жива. Руки обожгло, но это мы поправим. Выберемся, найдём целителя. Хороший целитель разом всё вернет, как было. И Тимоха тут. Пока в отключке, но тоже живой. Меня просто задело меньше.
— Т-тень. С-слабая.
— Ага. И был далеко. Туда не дошибло. Я… тут, в общем… такое дело. Ты только не нервничай, ладно? Я…
Я молча показал клинок.
И клянусь, дед выдохнул с облегчением.
— Г-ври.
Говорю. Рассказываю. Путано. Спешно. То сбиваясь, то ударяясь в какое-то вот, но рассказываю. А дед прикрыл глаза и слушает.
И Метелька слушает. Сел рядышком, дышать и то боится, но слушает.
— Как-то вот так… — я снова даю напиться. Не нравится мне, как выглядит дед. И даже не в бледности дело, но в том, как резко запали щёки его, как провалились глазные яблоки, как изменилось само лицо, будто тень на него легла.
Но лилиями не пахло.
Это хорошо.
Это… наверное, хорошо?
— Мишка, значит… с-славный п-парень, — чуть запинаясь, произнёс дед. — Т-тоже Громов, значит?
— Громов, Громов… В теории. И его вытащил. Лежит вон. Убивать не стану. Ну, пока сам не нарвётся.
— П-поговори…
— Поговорю.
— Сесть.
— Тебе бы лежать.
Он криво усмехнулся.
— Поздно. Н-належался… а до меня слухи доходили. П-про Василя. Не верил. Если б сказал… если б хоть намёком… Неужто… н-не понял бы.
Я помог деду сесть.
И опереться на сундук.
— Тут еда есть. И вода… артефакты вот… кажись, всё или почти.
— Слабые. Плохо заряд держат, — он поднял руку и потёр грудь. — Дымка… ушла.
Я чуть не ляпнул. А потом понял. Не в том смысле, что побегать, а в том, о котором и думать не хочется.
— Не трать. Тане нужней… хоть какое облегчение. А мне без толку. Так на Т-танечку смотрел… я и… а они, выходят, родные.
— Выходят. Ну, если этим верить.
— П-почему он не сказал?
Это дед у меня спрашивает? У меня этих «почему» — пора в отдельную книгу записывать, чтоб чего не забыть ненароком.
— Что до свадьбы не утерпели… дело молодое. Случается. Договор был? Нехорошо, но… разошлись бы. Да, некрасиво, только… все люди. Поняли бы. Да и мы-то… мы бы не обидели… сумели б как-то разобраться, а он промолчал.
— Может, не знал?
Заступаться за папеньку категорически не хочется. Чем больше о нём узнаю, тем большим дерьмом он кажется. Но тут не в нём дело. Дед его любит.
— С-сперва-то… но п-потом?
— Так, женился?
— От того разговора с Воротынцевыми и до свадьбы больше года минуло… тут всяко… можно было…
Ну да, полтора дитяти выродить. Сказать, что его в известность не поставили? Вряд ли. Скорее уж положить было папеньке и на предыдущую невесту, и на нынешнюю, и на всех детишек оптом.
— А выходит, что мой внук так вот… ещё один. Г-громовы кровью не разбрасываются.
Внук лежал тихонечко, на боку. Признаков жизни не подавал, но и покойником не казался, что в нынешних условиях достижение.
— Т-танечка огорчится. Он ей глянулся.
Думаю, поводов для огорчения у Танечки найдётся и помимо жениха. Главное, чтоб жива осталась. А с остальным разберемся.
— Из-за чего погиб Илья Воротынцев?
Дед медленно повернул голову.
А Метелька молодец. Присел у стены, прижался и делает вид, будто его нет. Жаль, не ясно, что с Еремеем, но… тут уж вариантов немного. И в большинстве своём мне не нравятся.
Кто-то ехал.
Кто-то кого-то встречал. И ехали ведь не праздновать, так что… шестеро против пары десятков — это только в кино красиво. А на деле — приговор. Надеюсь, у Еремея хватило мозгов в схватку не вступать. Тогда, глядишь, и выжил бы.
— Не знаю, — дед выдохнул, но ответил. — Это уже потом… после ссоры с ними. Я и не думал, что они продолжают переписываться. Потом… встречались. Я не следил за Воротынцевыми.
А зря.
