Главное, что морда круглая, прям под циркуль выведенная, глаза узкие, такие, что щёлочки. И волос тёмный, топорщится.
На Громовых, кстати, похож не больше, чем на Воротынцевых. А вот развязывать придётся, потому что… ну не справлюсь я сам. Даже с Метелькой не справлюсь.
— Твой… братец, который Серега, решил воспользоваться случаем и вырезать всех Громовых. Точнее в жертву принести. И у него почти получилось.
— Почти?
— Умер в процессе.
— Отчего?
— Надорвался. Жертвы ныне больно неподатливые.
— Это да, — Михаил хохотнул. — Вот, значит… ты не будешь против, если я сяду? Клянусь силой, что не причиню тебе вреда.
— Мне?
— Всем вам, — поправился он и снова поморщился. — Тень…
— У тебя есть?
Кивок.
— Большая?
— Не особо. Не получается поладить. Она… непослушная. А у меня характера нет нормально надавить.
Это как тот придурок?
— А не надо давить, — я свистнул и обе тени обернулись. А потом подлетели, и Призрак попытался просунуть башку под руку, громко курлыкая. И клянусь, тем пытался показать, кто в этом гареме любимая жена. Тьма раздулась и зафыркала.
Но тоже приблизилась. Осторожненько так, бочком.
— Метелька, развяжи его.
— Уверен? — нож Метелька вытащил, но по виду было понятно, что с куда большею охотой он перерезал бы горло, а не веревки.
Не уверен.
Но клятвы такие не нарушить без последствий. Да и… выбора нет. Освобождать его рано или поздно придётся. И помощь понадобится.
— Твой…
— Мой, — отвечаю, перебивая. И теней дёргаю. Раз познакомились, то пусть сидят внутри, не отвлекая внимание.
Михаил долго трёт запястья. Потом оборачивается.
— А…
— Дед умер.
— Я не виноват.
— Был бы виноват, я б с тобой не возился.
Злится на него не выходит. Если подумать, то мы все тут круто подставились. Поэтому и спрашиваю.
— Кто придумал эту помолвку?
— Я.
— Уверен?
— Я уже ни в чём не уверен, — он потянулся. — Позволишь? Я гляну… я не целитель, но кое-чему мать научила. Она из олёкма.
Кто это, я не знаю. Но Метелька, который ко мне перекатился, шепчет:
— Шаман…
— Ведунья, — поправляет Михаил. — Женщины не могут быть шаманами. Но и ей многое было открыто.
— Не понял. А как тогда она Воротынцева?
Что-то опять не складывается. Вот не похож свежепокойный Сергей Воротынцев на человека, в роду которого отметились шаманы.
— Она не родная дочь. Её приняли в род. Давно. Когда был жив Илья. Он и привёл. Назвал сестрой. И кровь смешал. Ещё там, на Севере.
Значит, всё-таки чукча.
Брат-чукча. Мечта…
— Долг жизни. Он забрал её. Увёз.
То есть этот тоже ныне покойный Илья Воротынцев побывал на местном Севере, откуда привёз узкоглазую шаманку, назвав её сестрой? А папенька деву соблазнил. Интересно, ему оно для чего надо было? Любовь? На экзотику потянуло? Или очередной эксперимент ставил?
— Воротынцевы приняли?
— Не буду врать, что как родную, — он криво усмехнулся. — Но… да. Он подарил дом.
А по ходу, в отличие от младшенького, Илья Воротынцев был неплохим парнем. Клятва клятвой, но девицу чукотскую не кинул.
— И деньги оставил. И мужа нашли… хотя теперь понятно.
— Что понятно?
— Почему в роду отца нам не нашлось места. Я думал из-за того, что мама другая, но… — он склонился над Татьяной. — Выходит, что это не род отца.
— Вообще проверить бы надо, — озвучил я сомнения. — Разговоры разговорами, но мало ли… так вот на слово верить… тут есть способы?
— Есть. Проверим.
Вот это мне нравится. И никаких тебе воплей «да быть того не может» с выдиранием волос в особо нежных местах.
— Если нет, то я от своего слова не откажусь, — он чуть хмурится. — Что у неё с руками?
— Ожог.
А какой степени — понятия не имею.
— Она ту хрень держала, там раскалилось всё. В общем… мы так. Пока. Амулет был, только сработал слабо. Сейчас и вовсе повыдохлись, какие были.
— Ясно, — кивок. И пальцы Михаила касаются лица сестрицы. Осторожно так, будто он этим прикосновением опасается её разбудить. И действительно губы размыкаются и Татьяна делает глубокий сиплый вдох. — Придержи её, пожалуйста. Она скоро очнётся, но пока не надо. Ей будет больно. Я попробую заговорить.
Мы с Метелькой перемещаемся ближе.
А Михаил аккуратно так поворачивает Таньку, устраивая её голову себе на колени.
— Ты пока расскажи, пожалуйста, что случилось. Просто, чтобы понимать, насколько глубоко я вляпался.
Да глубже некуда.
Жалельная песня
Михаил прикрыл глаза и начал раскачиваться, тихонечко так, влево-вправо, влево-вправо. Теперь он прижал к Танькиным вискам ладони, а пальцы обхватили голову, почти смыкаясь на макушке. У меня так руки вывернуть не получится.
Смотрю.
И рассказываю заодно уж. Не всё, далеко не всё. Мы пока не настолько хорошо знакомы, чтобы сильно откровенничать. Но помощь его нам нужна. Поэтому и рассказываю.
Про Воротынцева.
Помощника его.
Газ ядовитый.
И мертвецов в доме.
