Но я качаю головой. Успокоиться бы надо. Это не я. Это тело шалит. Подростковый период начался? Вполне возможно. Отсюда и это желание высказать Светочке, где я её видал вместе с арифметикой, и сбежать, громко хлопнув дверью.
Или просто учинить что-то такое, чтоб отцепились.
У нас же дел полно. А они… арифметика.
Так, Громов. Вдох. Выдох. И успокаиваемся. Тьма внутри зашевелилась. Она, между прочим, согласна, что цыбики — это совсем не то, что нам нужно. Правда, почему-то не предлагает Светочку сожрать, что уже хлеб.
— Да нет, — я вымучиваю улыбку. — Сейчас.
Стыдно.
Взрослый мужик, а с задачкой бодаюсь. Метелька, пристроившийся рядом, пыхтит, грызёт охвостье химического карандаша и косится на меня, этак, с надеждой.
— Сначала посчитаем, сколько бы он выручил за каждый чай в отдельности, — я снова делаю медленный выдох и, кажется, отпускает. — А потом уже смешиваем количество и множим на стоимость смешанного.
— Умница! — Светочка прямо расцветает, а волна исходящего от неё тепла, летнего, мягкого, окутывает, снимая остатки раздражения.
Всё-таки она чудо.
И плевать, что наивное, напрочь бестолковое и вообще свалилось тут на голову, но… может, чудесам такими и положено быть.
— Я говорила Танечке, что просто надо немного позаниматься и всё получится. А теперь запишите решение и перейдём к чистописанию.
Так, если что-то я ненавижу больше местной арифметики, так это треклятое чистописание. Тут ручек нет! Нормальных, мать вашу, шариковых ручек! А есть вечные перья, которые палочки с тонким стальным наконечником. И его надобно в чернильницу макать.
А потом писать.
Причём не лишь бы как, но красиво.
— Поработаем немного над грамматикой… — Светочка поёт, что легендарная птица-гамаюн, а я стискиваю зубы, чтобы не заорать от бессилия.
Чернила с палочки скатываются, норовя расползтись по рыхловатой бумаге кляксами. И буквы получаются кривыми, потому что это перо то пишет и жирно, то не пишет. Я уже и так наклонял, и этак. А оно вот… с грамматикой тоже.
Я и дома-то не был грамотеем. Сперва всем было плевать, как я там пишу и запятые расставляю, а после уже, как стал превращаться в достойного члена общества, то обзавёлся секретарём, которая и возилась, что со словами, что с запятыми, что с прочею ерундой. Вот только тут, стоило заикнуться, что оно мне вообще не упало, Татьяна даже растерялась сперва. А потом сказала:
— Тебе придётся писать письма самому. Например, к супруге вот. Мне, если вдруг мы когда-нибудь расстанемся… друзьям, знакомым. Партнёрам, опять же. Далеко не все можно продиктовать.
Ну да, а кривобокая писанина, которая как курица лапой, это… в общем, не по местным понятиям. Нет, я понимаю, что надо. Только от понимания легче не становится.
— К тому же в гимназии придётся писать довольно много. А порой и быстро. Поэтому, если не хочешь, чтобы тебя оставляли после занятий, нужно тренироваться.
Гимназия.
Ещё один мрачный призрак моего светлого будущего, который маячит где-то там, вдалеке. Хотя не так уж и вдалеке. Это я привык просто, что учёба начинается с первого сентября, а тут вот иначе. Тут с первого августа, чтоб её…
Садизм какой-то.
А поскольку начинались каникулы с первого июля, то садизм вдвойне.[4] Это нам ещё повезло, что нас зачислили в конце прошлого года и, как говориться, «на будущий». Мол, аккурат за лето поздоровеем, сил наберемся.
И подтянем знания, которые во время экзамена сочли, мягко говоря, неудовлетворительными. Нет, с математикой я худо-бедно справился, всё же и вычитать, и складывать, не говоря уже о таблице умножения, я могу. Но остальное категорически неудовлетворительно.
Вот и тянем, чтоб стало, если не хорошо, то всяко удовлетворительно.
Я мрачно поднял перо, глядя, как стекает с него чернильная капля. И бухается в чернильницу же. Пара клякс уже сидели на листе, и стоило признать, что проблема есть.
Большая такая проблема.
Огромная даже.
Но…
— Вот, — Светлана убрала учебник с арифметикой, чтобы вытащить другой. И раскрыв на закладке, подвинула к нам с Метелькою. — Перепишите этот текст. И постарайтесь аккуратно. Я в вас верю.
А сама поднялась.
Я подавил тягостный вздох. Метелька не подавил. Ещё и сгорбился, голову в плечи втягивая, явно гранитом науки придавленный.
— Сав… — тихо сказал он, когда Светочка вышла. — А может, ну его? Ну… ладно ты, ты и вправду вон Громов…
— Уже нет.
— Пока нет, — поправил Метелька. — А после будешь. Барам положено, чтоб грамотные. А мне оно на кой?
По его тетради раскинулось целое созвездие клякс. И главное, вроде всё лишнее в чернильницу стекло, но стоило кончику пера коснуться бумаги, как на ней появилась жирная лиловая точка.
— Ты мне кто? Соратник и сподвижник, — я поспешно ткнул в точку куском промокашки. — Так что давай… сподвигивай. И вообще, Метелька. Мы с тобой от террористов отбивались. С тварью сражались. На мёрзлых болотах выживали. Трупы вон прятали…
С пера Метельки сорвалась жирная капля, закрыв собой половину свежевыведенного слова.
— Так то труппы, а то — грамматика, — резонно произнёс он. — Я бы, честно, лучше трупы…
И вот это уже ненормально.
