— «Это счастливая встреча, дорогой Лев, ведь я не видела тебя целых три года». Ты заставила меня прочитать эту книгу Эразма, где беседуют лев и медведь. Ты тогда вздумала учить меня латыни.
Виола удивленно смотрела на меня.
— Господи, я и не помню…
Она засмеялась прежним смехом, взлетавшим прямо к луне, а потом скрылась в потерне. Тайно радуясь тому, что она стареет, становится прочнее, седеет и начинает наконец что-то забывать.
Утром, спустившись на кухню, я столкнулся нос к носу с молодым человеком, лет двадцати, бородатым и сложенным как Геркулес. Он благожелательно посмотрел на меня и, увидев мое недоумение, засмеялся.
— Дядя Мимо, это же я, Зозо!
Я не видел сына Витторио и Анны всего пять или шесть лет, но превращение из ребенка в мужчину было разительным. Значит, и со мной случилось то же самое. Вот почему я так испугался, найдя у себя седой волос. Старение подползало тихо, коварно нашептывало, что ничего страшного и не происходит, а потом раз — и слишком поздно, ничего поделать нельзя.
Зозо теперь помогал отцу в мастерской. Он вернулся ночью из Генуи, куда ездил навещать Анну, на которую очень походил. Те же круглые щеки и жизнерадостность, хотя у матери с годами ее поубавилось.
Я повидал всех и под конец навестил отца Ансельмо. Он был еще довольно крепок в свои семьдесят, но куда делся громогласный, даже грозный пастырь, который встретил меня по приезде? Теперь его кожу усеивали коричневые пятна, руки дрожали. Я и глазом не успел мигнуть, а все постарели.
— Я как эта бедная церковь, — сказал он, глядя на купол с облупившимися фресками. — Пытаюсь устоять на ветру.
Вечером я пришел в дом Орсини. За столом собрались лишь маркиз с маркизой, Стефано, Виола и я. Маркиз был единственный из нас, кто не изменился — с тех пор, как навсегда уселся в кресло и произнес свои последние внятные слова: «Он едет, едет». Его характерные черты, длинное лицо, всегда увенчанное зачесанными назад волосами, выдержали череду лет. Только глаз опустел и редко загорался снова. Мы говорили о политике, о праве голоса, предоставленном женщинам: «Ну и куда дальше? — хмыкнул Стефано. — Скоро и кобылы станут голосовать!» — а также о том, что на предстоящих выборах выдвинулся кандидатом один из сыновей Гамбале. Маркиза сделала сыну выговор, проявив неожиданную прогрессивность взглядов. Себя она с трудом представляет в качестве избирательницы, потому что, как и большинство женщин, вовсе не разбирается в политике, но что плохого, если некоторые особенно образованные женщины получат такую возможность. В конце концов, они не глупее мужчин.
— Особенно таких, как ты, — добавила Виола, широко улыбаясь.
Стефано что-то буркнул себе под нос и запил досаду бокалом вина. Потом немножко попроклинали семейство Гамбале, вечную препону для садоводства. Я действительно и совершенно искренне верил, что ужин пойдет нормально, что моя жизнь наконец-то войдет в спокойное русло. Но это если забыть, что застолье у Орсини, да и повсюду в Италии, от сицилийских палаццо до генуэзских лачуг, — не просто встреча за едой, а гораздо больше. Это сцена, где может разыграться и драма, и клоунада. И чем серьезнее тема, тем смешнее она иногда оборачивается.
Перед самым десертом Виола объявила:
— Я выставляю свою кандидатуру на выборы. Если меня изберут, я буду вашим представителем в законодательном собрании.
Стефано поперхнулся наливкой, которой он запивал вторую порцию торта сакрипантина, закашлялся, покраснел и стал бить себя кулаком в грудь.
— Это шутка?
— Согласно Законодательному декрету номер семьдесят четыре, нет. Я имею право баллотироваться, что и сделаю.
Разразился эпический скандал. Маркиза, сбившись с пути прогресса, кричала, что дочь потеряла голову. Благородство крови несовместимо с низостью, хуже того, пошлостью выборной процедуры. Стефано задыхался от возмущения: как женщина, особенно его сестра, может претендовать на такой пост?
— У тебя нет политического опыта, черт побери! — воскликнул он. — Это ни в какие ворота не лезет!
— Сколько тебе лет? — спокойно спросила Виола.
— Что? Сорок восемь. При чем тут мой возраст?
— За сорок восемь лет ты пережил две войны, обе были развязаны и велись нашей политической элитой. Так что если это, по-твоему, полезный опыт, то уж извини, я хочу действовать по-другому.
Снова поднялся крик. Маркиза громко возмущалась, Стефано тоже. Виола посреди этого шума сидела невозмутимо, с легкой улыбкой и безмятежным лицом Марии кисти Фра Анджелико. Никакая буря отныне не могла изменить ход ее судьбы. И она пригласила меня тем вечером, чтобы я это понял.
Назавтра мы были уже в дороге. Последние три года жизни я провел как в замедленной съемке. Внезапно стены рухнули, и все понеслось так быстро, что от ветра щипало глаза. Стефано накануне немного успокоился, когда я вставил, что кандидатура его сестры вызовет раздражение у Гамбале, до сих пор не имевших конкурентов. Он подытожил: «В любом случае, она перебесится и все пройдет» — и вышел курить на балкон.
