Сам Яша относился к эзотерическим игрищам коллег с некоторой иронией, но отказывать Глебу Бокию, Агранову и покровительственному им Барченко поводов не имел. А потому – был в курсе ведущихся оккультных и нейроэнергетических изысканий и при случае оказывал посильную помощь. Например, наводил кое-какие справки, по большей части, на Ближнем Востоке и на Тибете, где интересом к схожим предметам и темам для изысканий уже успели отметиться англичане и немцы. Кроме того, ему случалось направлять на экспертизу перспективных подростков, если таковые попадались ему на пути - Гоппиус почему-то сосредоточился на пробуждении «скрытых возможностей мозга» именно у подростков. Так в итоге и вышло с Марком Гринбергом, сыном старинного Яшиного приятеля, осевшего в начале двадцатых в Палестине, и которого собирался привлечь к активной работе.
Второй же мальчик, Алексей Давыдов был ему совершенно незнаком, если не считать, разумеется, нескольких бегло просмотренных страниц в личном деле. Впервые Блюмкин увидел его лишь возле музея Кропоткина, но накрепко запомнил холодную дрожь, пробежавшую тогда вдоль его позвоночника. ощущение он тогда испытал. Англичане называют его
Оставалось собрать о мальчиках как можно больше сведений. Насчёт Марка Гринберга и его прошлого Яша знал достаточно, а вот с его приятелем дело обстояло иначе. Попытки выяснить, каким образом мальчишка попал в лабораторию, мало что дали. Выяснилось только, что его прислали согласно разосланного Спецотделом циркуляра - причём сам Гоппиус, изучив сопроводительные бумаги и лично переговорив с Алёшей Давыдовым, вообще усомнился в том, что данный «материал» представляет интерес для его работы. Он попросту не понял, почему мальчика сочли подпадающим под условия, изложенные в циркуляре – сколько-нибудь выраженные способности у него отсутствовали, а то, что было вписано в «сопроводиловку» походило на откровенную липу. Видимо, кто-то «на местах» захотел заработать себе «галочку», вот и прислал первого попавшегося подростка из ближайшего детприёмника и сочинил для обоснования этого подходящую историю. Москва далеко, и даже если там этот финт раскусят, то всегда можно оговориться рвением или превратно понятыми пунктами циркуляра.
Беседа с самим Алёшей тоже мало что дала Блюмкину – кроме, разве что, стойкого впечатления, что мальчишка далеко не так прост, каким хочет казаться. А значит, решил Яша, пусть оба поживут пока в своей коммуне, под бдительным присмотром Гоппиуса. Их время ещё придёт, а пока стоит выбросить Марка и Алёшу из головы, и заняться вещами позлободневнее.
Чайник на шипящей керосинке зафыркал, заплевался паром, смешанным с брызгами. Яша схватил его за ручку, обжёгся и принялся, шипя и скверно ругаясь по-турецки, шарить по кухне в поисках полотенца. Нашёл, набулькал крутого кипятка в фаянсовый с цветочками чайник, оставшийся от прежних хозяев квартиры, сыпанул заварки из круглой жестянки, раскрашенной яркими картинками со слонами, пальмами, пароходами и смуглыми индусами в чалмах. И совсем было взялся резать ветчину для бутербродов – как вдруг осознал, как мучительно хочется плюнуть на все эти холостяцкие деликатесы и засесть на вечер и половину ночи в каком-нибудь знакомом с прежних разгульных годков местечке. Вроде знаменитого «Кафе поэтов», где он когда-то частенько бывал в компании Бурлюка, Маяковского и футуриста Кручёных. Или в прогремевшем двумя годами позже "Домино", с которым тесно был связан весь «кафейный» период российской поэзии - когда, по словам одного из завсегдатаев этого почтенного заведения, «денег на печать стихов не хватало, а поэтов и гениев было пол-Москвы». Яша усмехнулся, вспомнив намалёванную художниками-футуристами вывеску кафе, над которой весь второй этаж растянулась другая, на которой черными огромными буквами по белому фону значилось: "Лечебница для душевнобольных".И, конечно же, знаменитое «Стойло Пегаса», которое основало сообщество имажинистов "Ассоциация вольнодумцев" во главе с Есениным, Мариенгофом и Шершеневичем…
