Видимо, проклятие старой ведьмы в этой среде котировалось высоко – потому что Татьяну приютили, откормили, приодели и пристроили к делу. Поначалу её стали учить обычным для цыганских девочек штучкам – гаданию, умению «привораживать» внимание собеседника и распознавать его чувства. Но продолжалась это недолго – её покровительница (Татьяна с первых дней поселилась у старухи в кибитке, вместе с ней самой и двумя злющими кошками, рыжей и чёрной, как смертный грех), заявила, что не позволит портить природный талант, и сама взялась за обучение Татьяны.
И начались удивительные дни: старая цыганка больше не изводила девочку гаданиями по руке и картам, зато научила, как она сама говорила, «смотреть в корни земли» - отыскивать зарытые вещи и подземные источники с помощью простого ивового прутика. После первых же успехов – а прогрессировала Татьяна с необыкновенной скоростью – цыганка отправилась ночью на берег реки, там по известным только ей приметам нашла подходящий ивовый куст – и самолично соорудила приспособление посложнее, из прутика в форме латинской буквы «Y», тщательно очищенного от коры и обмотанного на раздвоенных кончиках разноцветными шерстяными нитками. Успехи, которые Татьяна показывала с новой «искалкой» произвели на цыган такое впечатление, что вожак начал поговаривать о том, чтобы отыскивать брошенные, сожжённые во время гражданской войны хутора и сёла – и обыскивать их на предмет закопанных погибшими хозяевами схронов и кладов. Старуха-ведьма, всякий раз, слыша такие разговоры, сердилась, темнела по своему обыкновению лицом и предрекала, что золото мертвецов обязательно навлечёт на табор несчастье. Более того, даже мысли о чём-то подобном не останутся безнаказанными - а значит надо их, мысли, гнать прочь, пока не накликали на ромов беду…
Но, видимо, алчность на этот раз пересилила и здравый смысл и уважение к мудрости старой цыганки. Табор повернул на юго-запад, к Дону, где, по словам вожака, подходящих «заброшек» было пруд пруди. Цыгане уже делили в мечтах барыши, старуха чернела лицом и вовсе перестала высовываться из кибитки, полагаясь во всём на свою ученицу – и тут-то кочевое счастье окончательно повернулось к детям степей спиной.
Это была бандитская шайка – такие были почти изведены в междуречье Волги и Дона отрядами ЧОН, но такова уж оказалась горькая планида табора, что он напоролся на одну из немногих уцелевших. Может, и правда надо было слушать старую усатую цыганку, а не нестись неведомо куда в погоне за неправедными, проклятыми прибытками…
И вновь Тане повезло. Она забилась под опрокинутую кибитку своей покровительницы, и так и сидела, ни жива, ни мертва, придавленная её трупом - пока не налетели со стороны Аксая конные ЧОНовцы и не порубали бандитов в капусту.
Девочку же, извлечённую из её убежища, командир отряда взял с собой. Они с женой недавно потеряли единственную дочку, и Таня показалась красному коннику похожей на его кровиночку. Обратный путь она совершила, сидя перед лукой седла своего нового отца – и вместе с пёстрыми тряпочками и медным грошовым браслетом, составляющим всё её имущество, везла с собой подарок цыганской ведьмы, драгоценную ивовую «искалку».
Дальше события развивались довольно обыкновенно… и печально. Четыре года Таня росла и горя не знала – ходила в школу, играла с подружками во дворе (они поселились в Саратове, где приёмный отец получил должность в местном управлении ГПУ), и не забывала изредка, втайне от всех, упражняться с «искалкой». Но в двадцать седьмом умерла от тифа приёмная мать; отец стал сильно пить, манкировал службой, пока не доигрался до трибунала, в результате которого ему отчётливо светили лет пять лагерей – правда, не по принятой недавно тяжкой пятьдесят восьмой статье, а по обвинению в халатности. Бывший лихой краском не стал дожидаться позора – снял со стены наградной, с именной серебряной табличкой командующего Второй Конной Городовикова «маузер», и….
Тринадцатилетнюю Таню за неимением близких (как, впрочем, и дальних) родственников, способных позаботиться о девочке, определили в детдом, где она и промыкалась полтора года, пока не угодила под циркуляр, разосланный доктором Гоппиусом по всем детприёмникам, сиротским приютам и детским домам Советского Союза.
- А дальше меня отвезли в Москву, в лабораторию, а потом и сюда. - закончила она рассказ. – Этот Гоппиус говорил же – так с каждым из нас было, значит, и сами всё знаете.
Она шмыгнула совершенно по-детски носом и вытерла набежавшую слезинку.
- И вообще, чего это всё я да я говорю? Давай ты теперь рассказывай!
Её палец обвиняюще уставился мне в грудь. Я совсем было собрался придумать что-нибудь, когда…
- Извините, что прерываю вашу беседу, но нам нужно познакомиться.
Я обернулся так стремительно, что едва не свалился со стула. В дверях стоял китаец – самый настоящий, в синей со шнурами, рубахе и штанах, маленькой, чёрного шёлка, расшитой шапочки и косицей на затылке.
