— Ре-ейн! — закричала Арианна, совершенно беспомощная против содроганий, которые так долго пыталась удержать.
Она отдалась им, позволила раскачивать и подбрасывать свое тело до тех пор, пока вся жизнь, казалось, не выплеснулась из него.
Звук имени отдался эхом среди балок потолка. Несколько секунд Рейн оставался неподвижным, по-прежнему прижимая рот между ног Арианны, потом отодвинулся, чтобы войти в нее. Она закричала снова, потому что, хотя была влажной и готовой принять его, острие его страсти было слишком велико.
Он приподнялся на руках, чтобы она могла видеть то место, где они были теперь соединены друг с другом. Мужчина и женщина. Мужчина внутри женского тела.
— Видишь, ты моя, Арианна, — сказал он с усмешкой и начал вжиматься еще глубже — так глубоко, пока ей не стало казаться, что его плоть касается ее сердца. — Видишь теперь? Ты моя.
— Но ведь ты сейчас во мне, Рейн. А раз ты во мне, ты стал частью меня. Это значит, сейчас ты мой!
Он просунул руку между телами, средний палец медленно двинулся вниз, нащупывая самое чувствительное местечко, пока Арианна не ахнула и не содрогнулась. Потом, так же медленно, он начал отстраняться, пока внутри не осталась только малая часть, и стал двигаться все быстрее, погружаясь на всю длину, вонзаясь, вонзаясь и вонзаясь в нее, а палец все трогал ее и поглаживал, и сладостное напряжение внутри все нарастало, пока не стало невыносимым. И тогда Арианна распалась на мельчайшие частички, рассыпалась дождем искр, разлетелась фонтаном горячих капель. Она даже как будто увидела себя рассеянной сверкающим дождем по черным бархатным небесам, а когда вернулась на землю, то ощутила, как внутрь изливается горячий поток, и это было так же сладко, как и все остальное...
Рейн опустился на нее, мокрый от пота, обессиленный. Грудь его вздымалась часто и неглубоко. Над их головами дождь продолжал выбивать убаюкивающую дробь по кровле конюшни, из щелей в стенах сквозило мягкими порывами, похожими на прохладное дыхание. Лошадь фыркнула и заржала в одном из стойл.
Некоторое время спустя — нет, долгое время спустя — Арианна почувствовала, что может дышать более ровно.
Рейн приподнялся на локтях и посмотрел на нее (его плоть все еще была внутри нее, и на этот раз это было приятно).
— Ты выкрикнула мое имя, — сказал он.
— Вовсе нет.
— Да ты вопила, моя маленькая женушка! Ты заглушила бы торговку рыбой, если бы той случилось пройти мимо. Ты кричала потому, что дошла до вершины на этот раз, я это чувствовал ртом. А второй раз ты кончила, когда я был внутри, так ведь? Ты его сжимала, как тисками.
— Это вышло случайно... — пробормотала Арианна, чувствуя, что заливается краской.
— Я так и понял, — усмехнулся Рейн.
— И это не повторится!
— Ну конечно!
Он уже наливался внутри нее, наливался и твердел — так быстро. И он уже снова двигался там, а она — о Боже! — она хотела его. Она снова хотела его! Арианна зажмурилась и отвернулась, но Рейн сжал ее лицо ладонями и заставил повернуться к нему.
— Открой глаза.
Она отрицательно помотала головой. Если она откроет глаза и бросит хоть один взгляд, он поймет, что она чувствует. Он все прочтет в ее глазах.
— Открой глаза, черт побери!
Арианна приподняла веки и заглянула в глаза, такие горячие и сверкающие, что едва не зажмурилась снова.
— Мне мало того, что было, Арианна, — сказал Рейн. — Ты отдала мне свое тело, но мне этого мало. Я хочу большего, понимаешь, я хочу большего... — Он зарылся лицом в ее волосы, несколько раз легко шевельнулся внутри, потом отстранился и погрузился с силой, заполнив ее до отказа. — Я хочу тебя всю...
Они не слышали, как скрипнула, приоткрываясь, дверь конюшни, не видели, как юношеская фигурка проскользнула к стойлу и заглянула в него из-за угла. Незваный гость улыбнулся, слушая влажные звуки плотской любви, и вздохи, и стоны, и поцелуи. На стене, освещенной светом лампы, танцевали тени: ритмично движущиеся мужские бедра, обвитые стройными ногами.
Вновь переступая порог конюшни, юноша насвистывал. Снаружи было сыро, но дождь прекратился. По небу стремительно неслись гонимые ветром облака, сквозь которые время от времени проникал луч луны. Когда лунный свет в очередной раз омыл спящий двор замка, он осветил длинные пряди оранжевых волос и отразился в глазах, которые мягко засветились. Это были глаза не юноши, а древнего старца.
Этот день был из тех, о которых слагают стихи и песни, — день, созданный для любви.
Восходящее солнце заливало небеса золотым сиянием. Упоенно распевали дрозды, гнездящиеся на платанах у реки. Пара тучных коров, щиплющих траву на прибрежной луговине, добавляла к птичьему хору мелодичное теньканье колокольчиков. Одним словом, в мире царила гармония.
