...В следующее мгновение она уже падала в водоворот из пульсирующего белого света и дико воющего ветра. В ноздри ей ударил едкий запах горящего дерева и сырой запах дождевой воды. Она услышала карканье воронов, грубый смех и мужской голос, полный злобного возбуждения:
— Ничего, еще и утро не кончится, а мы уже присмотрим за тем, чтобы ублюдок Честера не мог сам плодить ублюдков!
Белый водоворот растекся озером света, окрасился в цвет крови. Кровь вспучивалась волнами, бурлила, превратилась в языки пламени и стала, наконец, огнем в простом кузнечном горне — том самом, который она ежедневно видела во дворе замка.
Ворон, громко хлопая крыльями, сделал круг совсем низко, ненадолго обрисовавшись на фоне грозового утреннего неба. Холодный воздух пахнул надвигающимся ливнем и был так сладок после многих недель заточения в подвале! Но очень скоро он увидел... кочергу, отливающую красным.
Раскаленный металл зашипел, когда с неба на него упали первые капли.
Страх ударил его в грудь не слабее боевого тарана, ноги едва не подкосились. Он пошатнулся, но устоял. Его, потащили к горну, и он стиснул зубы до хруста, чтобы не дать вырваться мольбам о пощаде. У него могли отнять зрение и мужскую силу, но только он, он сам, мог лишить себя гордости.
Человек в черном кожаном колпаке повернулся от горна... длинный железный прут, на конце светящийся красным, ткнулся почти в самые глаза. Теперь он мог бы умолять, если бы нашел в себе силы, если бы справился с болезненным, душащим страхом. Глаза! О Господи, как же ему жить дальше без глаз?!
— Подожди! — крикнул рыцарь в алом плаще, заступая палачу дорогу. — Сначала отрежь ему яйца! Пусть они будут последним, что он увидит в этой жизни.
Грубые руки рванули завязки штанов. Между ног ворвался порыв холодного ветра, а в уши — нервный смех зрителей. Вороны заскрипели где-то поблизости, заранее предвкуша поживу. Лезвие ножа мелькнуло перед глазами и коснулось мошонки, как острый осколок льда. «Боже, Боже, ты ж милосерден, не позволяй им сделать это!» — мысленно взмолился он... но он не верил в Бога и никогда не знал милосердия, по отношению к себе. Он не умел надеяться. Он мог только думать о девушке, которую любил, и чувствовать тошноту при мысли о том, что его ожидало.
Рыцарь в алом плаще вплотную приблизил лицо к его лицу и прорычал: — Передай графу, своему отцу: так мы паступаем с сыновьями предателей!
«Моему отцу все равно! — хотел он крикнуть в лицо. — Графу Честеру безразлично, что вы со мной делаете» Рыцарь молчал, нетерпеливо ожидая, когда он сломается. И он давно уже сломался внутри, — но этого тикто не мог видеть».
— Иисусе! Да ты сделан из камня, парень. Не из камня. Из плоти и крови.
«Плоть от плоти моей». Он не мог поверить в то, что родной отеи, оставил его на произвол такой вот судьбы... что он так мало любил его...
Наконец он сумел вытолкнуть из себя несколько слов, нашел в себе храбрость и силы произнести то, что хотел.
— После того, как... вы оставите мне кинжал?
— Чтобы ты мог убить себя? — Удивление на лице рыцаря сменилось торжеством.
«Будь ты проклят, я же твой сын! Твои родной сын! Как ты мог обречь на такое своего родного сына!»
Ворон продолжал каркать, ветер усиливался. Дождь каплями падал на его лицо. Он поднял взгляд на кроваво-красные стены башни и приготовился к боли...
...Дождь падал на ее лицо потоками. Вороний крик звучал странно, словно искаженный оклик по имени. Арианна боролась с клейкими лентами светящегося тумана, стараясь выпутаться из них, как из серебряной паутины. Она взмахнула рукой... и коснулась прохладной кожи чьей-то щеки. Крик воронов сразу превратился в звонкий и очень знакомый голос.
— Миледи, миледи!
Арианна ощутила под спиной влажный земляной пол погреба. Одежда уже успела пропитаться сыростью. На нее смотрели два глаза, черные, как смола на бочке. Мелькнула рука — и целый дождь брызг окропил лицо.
— Талиазин?..
Она попробовала сесть, но мир вокруг нее завертелся, потемнел. К горлу стремительно подступила тошнота. Арианна вцепилась в кожаную куртку оруженосца, стараясь подавить рвотные спазмы.
— Эй, эй, не вздумайте испортить мне новую куртку! — зашипел Талиазин. — Я отдал за нее все, что на днях выиграл в кости!
Арианна засмеялась — и тотчас снова начала давиться. Очень медленно головокружение прекратилось, а с ним ушла и тошнота. Ей удалось наконец сесть прямо. На оруженосце почему-то красовался золотой шлем, который так и сиял в полумраке погреба, освещая все лицо и заставляя его глаза светиться, как звезды.
— Что ты делаешь здесь? — спросила Арианна, выпуская из рук его куртку. — Разве лорд Рейн еще не вернулся?
— Так ведь еще не стемнело... миледи, вы вся дрожите!
