– Но я же рассказываю им. Говорю, что жизнь тяжела. Говорю о Ливии и тюрьме, где били меня так сильно, что казалось, я умру. Говорю, что жизнь моей матери и сестры тяжела из-за гражданской войны. Я не работаю, и мама отправила меня на поиски лучшей жизни. Я говорю им все это. Говорю, что здесь есть надежда. Здесь я, может, найду работу. Могу убирать, могу готовить, могу учить, у меня много навыков.
Птицы стихли, а Диоманде так сгорбился, что вот-вот из-под футболки вылезут крылья и раскроются.
– Еще я говорю им, как там красиво, в моей стране, как мне нравится там.
Марокканец задумался, глядя во двор. Иногда он вопросительно посматривает на меня, но ничего не спрашивает.
Диоманде предлагает сходить на ярмарку.
– Я постоянно слышу ее, – говорит он, – эту безумную музыку, и вижу огни над морем. Можем мы пойти?
Марокканец воодушевляется от возможности прогуляться в компании.
– Старый хрыч, – говорит он, – пойдем! Когда мы увидим огни, море, услышим музыку, все наши беды и волнения превратятся в песчинки.
Они настаивают, чтобы я тоже пошел. Тащат за обе руки к лестнице, отправляют наверх переодеваться.
Захожу в спальню. Афра уже оделась и сидит на краю кровати; на этот раз она плачет. Я опускаюсь перед ней на колени. Слезы темными реками струятся по ее щекам.
– Афра, что случилось? – спрашиваю я.
Она вытирает глаза тыльной стороной ладони, но это не помогает высушить их.
– С тех пор как я рассказала врачу о бомбе, не могу думать ни о чем другом. Я вижу перед собой лицо Сами. Вижу его глаза, смотрящие в небо. Что он чувствовал в тот момент? Было ли ему больно? О чем он думал, когда смотрел в небо? Знал ли он, что я там?
Беру ее за ладонь, но не могу держать слишком долго – по позвоночнику поднимается жар, растекаясь по шее и голове. Я отпускаю руку и встаю:
– Я пойду прогуляться с марокканцем.
– Но… я…
– Я пройдусь с ним и Диоманде.
– Хорошо, – тихо говорит она. – Хорошей прогулки.
Я все еще слышу ее слова, пропитанные грустью, даже когда мы идем по деревянному пирсу и заходим на территорию ярмарки, погружаясь в торнадо каруселей, горок и машинок.
«Хорошей прогулки», – эхом раздается в моей голове, пока Диоманде говорит про Берег Слоновой Кости.
– Море там кристальное, – произносит он, – не как это. Здешнее совсем как дерьмо. Нет! Море там как небо. Такое чистое! Можно увидеть под поверхностью всех маленьких рыбешек. Оно как стекло. А когда садится солнце, все кругом краснеет: небо, море. Вы должны это увидеть! Все красное.
Парень размахивает руками на фоне неба, и я вспоминаю картины Афры. Мы идем вдоль дамбы, совсем рядом с водой.
Заходим в пассаж и садимся в кафе. Здесь пахнет уксусом и шербетом. У марокканца в кармане мелочь, он покупает на всех ярко-красный напиток, чтобы мы думали о небе на Береге Слоновой Кости. Коктейль, наполненный толченым льдом, на вкус напоминает пластик с ароматом.
– Ты что-то тихий, – говорит мне Диоманде.
Его темные глаза, подсвеченные солнцем, приобрели теплый шоколадный оттенок.
– А какое море в Сирии? – спрашивает марокканец.
– Я живу возле пустыни, – говорю я. – Пустыня столь же опасна и прекрасна, как и море.
Мы долго сидим в тишине, глядя на воду, думая о домах, о том, что потеряли или оставили позади.
Идем обратно. Солнце садится за горизонт, на причале дует сильный ветер, и вся конструкция скрипит и шатается.
Вернувшись в гостевой дом, не нахожу Афры ни в гостиной, ни в кухне. Она в спальне, с влажным от слез лицом лежит на кровати. Держит в руке стеклянный шарик, перекатывая его пальцами. Иногда проводит им по губам или запястью.
Когда я захожу в комнату, Афра молчит, но стоило мне лечь, и она произносит:
– Нури, есть известия от Мустафы?
– Сколько можно об этом спрашивать? – говорю я.
– Сколько нужно. Мы здесь ради него!
Я ничего не отвечаю.
– Нури, ты потерялся в темноте, – говорит Афра. – Это факт. Ты совершенно потерялся в темноте.
Я смотрю в глаза жены, полные страха, вопросов и тоски. А я-то думал, это она затерялась, застряла в темных уголках своего разума. Но я вижу, что Афра живет настоящим, пытается дотянуться до меня. Я лежу, пока она не засыпает, потом спускаюсь вниз.
В гостиной сегодня тихо, марокканец расхаживает по кухне с телефоном, то и дело повышая голос. Диоманде принял душ после ярмарки и остался у себя в комнате. За обеденным столом несколько постояльцев играют в карты. Я сажусь за компьютер. В комнате мигает свет от телевизора.
Я быстро открываю почтовый ящик, пока не передумал. Мне пришло сообщение от Мустафы.
