Вот я-тьма в теле юной и прекрасной. Смотрю на пламя свечи, стоящей на столе и стараюсь не обращать внимания на сгустившие по углам тени. Они гнусно хихикают, перешептываются между собой и тычут пальцами. Если у них могут быть пальцы. В горле стоит комок, и я борюсь с желанием заплакать, от обиды ли, от бессилия ли, от боли ли потерь… Не важно. Уже не важно. Хохот мерзких существ, плодов проклятого колдовства или моего собственного разума, кружится вокруг, волнуется внутри, заполняет воспаленную голову. И тогда холодная волна поднимается из груди и разливается по телу, очищая мысли, разбивая противный комок.
— Я больше не буду слабой! Я покажу им всем, чего стоят их жалкие душонки и балаганные фокусы! Я получу то могущество, которого заслуживаю и которого была лишена лишь по нелепому недосмотру богов!
И тогда я зажигаю еще семь свечей, бережно хранимых в ящике, взрезаю ладонь найденным еще в детстве кинжалом и роняю на стол первые капли крови. Тени вспархивают из своих углов и торжествующе хохоча принимаются кружить по комнате. Пусть веселятся. Пока я им позволяю. Я провожу каллиграфической кистью вдоль глубокого пореза и вывожу знаки, которые нашептали мне тени, и чувствую как с последним завитком сердце мое переполняется силой и взрывается, выплескивая в мир чистую энергию. И я принимаюсь хохотать, вспоминая свою прежнюю слабость.
Вот я-тьма в теле маленького и слабого. Я вжимаюсь выпирающим позвоночником в угол пыльной комнатки на самом верху башни. Мой испуганный взгляд устремлен на распахнутое окно, за которым одна за другой сверкают молнии. Мама говорит, что погода ясная, говорит, что на небе только луна и звезды… Она не слышит грохота от взмахов тысяч крыльев, не слышит топота тысяч ног, не видит, как светятся в темноте тысячи глаз. Откуда ей знать о полчищах громовых драконов, из раззявленных пастей которых рождаются молнии? Их могут видеть только те, чьи дни сочтены. Совсем скоро они учуют добычу, поймут, где я прячусь, и тогда обрушат башню и погребут меня под обломками. Я закрываю глаза и вижу перед собой их предводителя, его клыки белоснежные и острые, голова шипастая и огромная, а в глазах сияют отблески далеких звезд. Мне хотелось бы вырасти побыстрее, стать большим и сильным, победить страшных чудовищ. Но разве можно противостоять тем, кто поглощает вселенные? Я снова плачу, зажимая уши руками, чтобы не слышать чудовищного грохота от взмахов тысяч крыльев, не слышать обидного смеха теней по углам. Когда глаза начинают болеть, а спасительная влага заканчивается, я дрожащей рукой стаскиваю с кровати одеяло и оборачиваюсь в него как в кокон. Простое детское одеялко — лучшая защита от любых чудовищ. Да, мама?
Вот я-тьма в теле большого и сильного. Я стою под высокими сводами тайной залы в окружении двенадцати товарищей. Звуки нашей песни отражаются от потолка и стен, сплетаясь и возвращаясь совершенно иными. Ибо сила отвечает нам, используя наши собственные голоса. Именно этого знака я и ждал. Когда последняя нота повисла в воздухе долгим протяжным эхо, я подошел к алтарю и последний раз провел тыльной стороной ладони по щеке дорогой мне прежде женщины. Прощай, Селеста, твое сердце станет сердцем новой эры, твоя плоть станет плотью новой власти, твоя душа обернется невиданным прежде могуществом. Я не чувствую жалости к обездвиженной магией жене, как она не чувствовала жалости ко мне все эти годы. Прекрасная ледяная скульптура, дарившая свой жар многим другим, но не мне. Я закрепляю цепи в пазах, тщательно проверяю положение тела на высеченных в камне канальцах, чуть поправляю правую руку, чтобы кровь стекала как положено, не испортив рисунка своим самовольным течением. Я отхожу на несколько шагов и последний раз оглядываю свою работу. Совершенство. Тогда мы заводим новую песню и, окружив алтарь, наносим глубокие порезы в строго выверенных местах. Она еще жива и проживет достаточно долго, чтобы почувствовать, частью какого великого замысла ей посчастливилось стать. Я поднимаю глаза и вижу, как под самыми сводами довольно осклабились тени.