– Почему-то современные литературоведы избегают этого понятия. Они предпочитают говорить о литературных ориентирах – звучит более изысканно. А по мне, что в лоб, что по лбу. Так вот, в моем литературном огороде прочно обосновался один овощ – Николай Васильевич Гоголь. И случилось это не сразу. Постепенно я стал ловить себя на том, что снова и снова возвращаюсь к отдельным его фразам, и теперь Гоголь у меня весь в закладках. Да, собственно говоря, они мне и не нужны. Я давно помню эти места наизусть.
Вот, например, идет Акакий Акакиевич к портному: «Взбираясь по лестнице, которая, надобно отдать справедливость, была вся умащена помоями…» или там же: «Хозяйка напустила столько дыму в кухне, что нельзя было видеть даже самих тараканов…». Бесконечно могу перебирать в уме эти фразы. Одно единственное слово – «самих» или «справедливость» создает неповторимую гоголевскую вязь, одухотворяя предметы.
Горелов внезапно умолк.
– Извините, заговорился. Мне это обычно не свойственно, – добавил он, словно оправдываясь.
Между тем, Шных слушал его с неподдельным интересом.
– Впервые вижу вас воодушевленным! – воскликнул он. – Почему бы вам не написать эссе о Гоголе?
– Лучше, чем Набоков, о нем все равно не напишешь. Так уж не стоит и пытаться.
Разговор о Гоголе сблизил собеседников.
– Замечательная фотография у вас в рамке на столе, – заметил однажды Горелов. – Какое интересное лицо!
– Это моя бывшая жена, – спокойно ответил Шных.
– Странный был брак, но по советским меркам вполне объяснимый. Жить негде – родители ютились в коммуналках, а у меня аспирантура, я целыми днями допоздна пропадаю в институте. И вот мы с Леной бродим вечерами по старым переулкам, иногда выбираемся в кино или консерваторию. Так продолжалось года три. Я разглагольствовал о Малере, Шостаковиче, но пальцем о палец не ударил для создания семьи. Одним словом, вел себя, как последний эгоист. В конце концов, Лена не выдержала, и в ее жизни появился реставратор. Ей повезло – у них прекрасный дом, дети, по-моему, они счастливы.
– Вы полагаете, что эгоизм непременно наказуем?
– В моем случае определенно, поскольку с носом в этой истории остался я.
– Мне кажется, дело в другом, – возразил Горелов. – В отличие от вас, я всегда тяготел к дому, а меня упрекали за недостаток карьерных амбиций. Но результат, в конечном счете, был тот же – наш брак распался.
– Кто же стал вашим преемником, если не секрет?
– Представьте себе, дипломат. Правда в крошечном государстве, но зато в ранге посла!
Они рассмеялись.
– Вернемся лучше к литературным пристрастиям, – сказал Шных. – Что вы думаете о современных авторах?
– По возможности, стараюсь избегать оценок, чтобы не попасть впросак, – ответил Горелов. – Нелегко понять масштаб современника. Мне как-то попались на глаза письма одного из русских учеников мюнхенской художественной школы Ашбе. Это конец XIX века. Они там читали по вечерам вслух Мопассана, Чехова и Лугового. И вот впечатления: у Чехова есть скучные длинноты, не совсем выдержано, нет стилевого единства большого писателя. Зато у Лугового все написано с изумительным мастерством, сплошь классика!
– Никогда не слышал о Луговом, – признался Шных.
– Это редактор «Нивы». Одно время был кумиром молодых умов. Они зачитывались его сочинением «Pollice verso». А кто теперь помнит Лугового? Вот и ответ на ваш вопрос.
Однажды в сквере речь зашла о миллионерах. Говорили в основном неодобрительно. Особенно кипятился Титов.
– Да полно вам, – попытался возразить Горелов. – Это такие же люди, как мы с вами. Просто они большего добились в жизни.
– Нет, – продолжал гнуть свое Титов. – Миллионер – капиталист в кубе, а капиталист – эксплуататор наемных рабочих и злейший враг трудящихся.
– Где вы это вычитали? – полюбопытствовал Горелов.
– В словаре иностранных слов, – с гордостью отчеканил Титов. – Можно подумать, что вы когда-нибудь видели живого миллионера!
– Не только видел, но даже пальцем потрогал.
– Кого?
– Капабланку!
Летом 1935 года в Москве проходил крупный международный шахматный турнир с участием ведущих гроссмейстеров мира, в том числе экс-чемпионов Ласкера и Капабланки. Это были давние соперники. Когда закончилась первая мировая война и отгремели выстрелы, шахматное сообщество спохватилось, что Эммануил Ласкер носит титул чемпиона мира целых двадцать семь(!) лет. В скором времени появился и претендент на шахматную корону. Им оказался кубинец Хосе Рауль Капабланка-и-Граупера, шахматный вундеркинд, светский лев и зять миллионера.
В 1921 году в Гаване Капабланка уверенно выиграл матч у пожилого Ласкера и завоевал чемпионский титул. Сторонники Ласкера сетовали на жаркую кубинскую погоду, якобы повлиявшую на исход поединка, но сам Ласкер честно признался: «Мир устал от меня. Он захотел молодого, элегантного кубинца и получил его».
