Я спускаюсь в метро, грязное и захламленное. Поезда ходят с интервалом в 5-10 минут и всегда переполнены: метрополитен экономит деньги. Провожатый в последний момент впрыгивает в соседний вагон. Выходит он, конечно же, на моей станции и плетется в десятке метров позади, ругая меня, должно быть, последними словами. Еще бы: рабочий день давно закончился, а из-за меня он не может вернуться домой, к жене-детям, или, еще досаднее, пропускает свидание с подругой. Я-то сию забавную человеческую потребность удовлетворил полностью, охранник это прекрасно знает. И завидует, должно быть, мне... уж никак не белой завистью.
Пока мы ехали в метро, совсем стемнело; зажглись, через один, фонари. Впрочем, это только считается, что через один. На самом деле некоторые давно или перегорели, или разбиты, и мне приходится довольно сильно напрягать орган зрения, чтобы не вляпаться в какую-нибудь мерзость. С тех пор как многие москвичи большую часть своего времени начали проводить в вирте, мэрия стала менее придирчива к электрикам и прочему персоналу, обеспечивающему жизнедеятельность города.
Когда я прохожу мимо скверика - единственного в микрорайоне чудом уцелевшего клочка зелени, - охранник резко сокращает дистанцию между нами.
Он что, заметил какую-то опасность?
Замедлив шаг, я оглядываюсь по сторонам. Нужно бы перейти на ИК-диапазон, но такую трансформацию органа зрения за две секунды не выполнишь, а через пять секунд это уже и не нужно будет делать. Потому как или сейчас выяснится, что тревога была ложной, или начнутся активные действия, и заниматься перестройкой станет просто некогда.
Однако не происходит ни того, ни другого. В меня просто стреляют, и лишь в самое последнее мгновение я успеваю среагировать и проделать в груди дырочку и выпустить из нее тонкую струйку темно-красного цвета. Впрочем, во избежание ненужных потерь жидкости струйка почти мгновенно иссякает.
Многократно отрепетированным движением я валюсь на грязный асфальт. Но упасть мне не дают: из кустов выскакивают двое, подхватывают мое реал-тело и затаскивают его в скверик, на крохотную лужайку, плотно огороженную со всех сторон живой изгородью. Меня бросают лицом вниз, поэтому я почти ничего не вижу. Только чьи-то заляпанные грязью башмаки иногда мелькают в до предела сузившемся поле зрения.
- Я же говорил, надо его серебряной пулей! - говорит один, и в голосе его чувствуется торжество.
- Этого мало. Против такой нечисти серебро бессильно, - почти шепчет другой.
Мне их разговор совершенно не нравится.
- Тогда почему он мертв?
- Прикидывается.
А это мне нравится еще меньше.
Мгновенно перевернувшись, я дергаю за ноги двоих, третьего достаю ногой. Все трое падают в покрытую росой траву, барахтаются, пытаясь встать.
Мне это удается быстрее.
Но один из них вновь стреляет, теперь уже три раза подряд.
Что делать: продолжать притворяться обывателем или сразу убить всех троих? А если хоть один убежит?
Я снова рушусь в траву, выделяю из дырочек на одежде еще несколько капель красной жидкости.
- Я же говорил! - почти кричит осторожный.
На мою голову обрушивается что-то тяжелое. Я не сразу соображаю, что именно, а сообразив, ужасаюсь.
Топор. Меня просто ударили по шее топором, а потом еще раз, и еще. Лупит третий, самый осторожный из всех. И делать что-либо уже поздно, потому что среагировать на первый удар я не успел. Связи в моем реал-теле нарушены, голова, только что отделенная от тела, уже ничего не соображает.
К счастью, она пока еще все слышит и даже немножко видит через не залитый красной жидкостью правый глаз.
- Вот так-то лучше, - говорит третий, странно шевельнув рукой, и я узнаю его. Это один из сатанистов, которые насиловали Клеопатру в клубе спиритуалистов. Тот же характерный жест поврежденной, видимо, руки; его виртело там, на Клубной, добросовестно воспроизвело этот жест.
Однако... Кажется, за меня принялись всерьез.
- А давайте мы на всякий случай его еще и четвертуем, - говорит парень с пистолетом в руках. На ствол пистолета навинчен глушитель.
- Давайте! - с энтузиазмом подхватывает осторожный. И немедленно начинает отчленять от моего реал-тела правую руку.
Зря я их не убил... А теперь мне при всем желании не удастся сделать это. Во всяком случае, в ближайшие минуты.
Капли моей крови, разлетаясь, попадают в основном на одежду убийц, но они не обращают на это внимания. Сопят, пыхтят, стараются. Словно не человека убивают, а свинью к Рождеству колют.
Я не успеваю реагировать на все удары - восприятие нарушено, - и мне становится больно. Тысячи моих клеток гибнут под ударами безжалостной стали. Впрочем, нет. Судя по тому, как блестит поднимаемое над головой убийцы лезвие топора, оно у них тоже серебряное.
Придурки.
- Ну, все? Теперь не оживет? - спрашивает парень, держащий пистолет. Моя голова смотрит на него немигающим глазом, но парень не обращает на зловещий взгляд никакого внимания.
- Хорошо бы останки еще и сжечь, - предлагает третий. - Чтобы не срослись, когда мы уйдем. Но на огонь могут прибежать копы.
