Рассказав Дэну все, что со мной приключилось за день, я поняла как устала. Нет, я люблю, когда со мной что-то происходит. Хорошее и интересное. А тут какая-то мерзость загадочная, от которой только настроение портится. Одно исключение – Панк. Но про него я Дэну говорить не стала.
А ночью, когда я шлепала за водой – пить очень хотелось, на подоконнике сидели мои приведения. Ну не совсем мои, просто они в квартире у меня обитают. Грустные такие. Один рисовал пальцем на стекле окна. Оно пыльное было, давно помыть пора, но рисунков было не видно, как не приглядывайся.
Пальчик выводил закорючки, словно призрак старательно писал одни и те же короткие слова. Недолго думая, я нашарила карандаш и на странице первой попавшейся под руку книги начала повторять предполагаемый рисунок. В молочном свете ночи легко прочитать написанное – это были буквы. Наверное, с пятой попытки получилось что-то похожее на слова – invidia tactus. Чтобы это значило?
Призраки, так и не поглядев в мою сторону, медленно растаяли.
Ну да, время было совсем не подходящее для переводов, но я трясла Дэна пока он не проснулся. Проснувшись, он моментально заподозрил меня в сексуальном посягательстве и успел соорудить извиняющееся лицо. Ну что за самомнение – прям все так и мечтают оказаться в его костлявых объятиях.
– Переведи, а?
– Лень словарь в поисковике найти, да?
– Я не знаю на каком это языке написано.
Молча, почти скрипя зубами от злости, Дэн всмотрелся в карандашную надпись.
– Латынь. Такс. Зависть. Но не только. Кажется, более правильно – обуреваемый завистью, – решил он и чуть ли не с грохотом рухнул обратно в кровать, – Все. Я умер. Я умер и протух. И не смей меня реанимировать.
Я сидела а кровати с протухшим трупом знатока латыни, ни мыслей, ни идей у меня не было. Что за история таится за этими словами – обуреваемый завистью? Они, те, кто умерли так и не повзрослев, завидуют нам, живым? Это вряд ли. Вид у моих призраков был вполне удовлетворенный судьбой. Кому они написали про зависть? Мне? Себе? Просто так, чтоб попрактиковаться в латыни?
Решив не ломать голову над неразрешимой загадкой, я постановила – будь что будет и из вредности сунула карандаш между пальцами Дэна. На левой ноге.
Буквально со следующего дня Дэну вдруг стало не до меня – он уперто собирался в Норвегию. Странное чувство – вчера был друг, внимательный и заботливый, а теперь – бац – чужой человек, которому до меня как до лампочки. Конечно, поначалу я немного обиделась. И еще я подумала, что меньше переживала, когда мама сказав: «Ну вот, теперь ты станешь скучать», подняла сумку и вышла за порог. Первое что мне тогда пришло в голову – теперь я могу не есть суп, в выходные вставать когда высплюсь и стану сидеть за книжкой или ноутом сколько хочу.
Теперь мне было по-настоящему грустно, даже хуже чем в детстве накануне первого сентября. Дэн он такой, когда его целый день не видишь или не слышишь – начинаешь ждать звонка. И всегда знаешь, что он не откажется помочь. Он как тот страховочный канат, быть может и не пригодится, но душу греет.
В общем, Дэн обругал меня за шутку с карандашом, ушел в свои дела и забыл о моих напрочь.
Я даже не стала вникать в подробности – просто приняла как должное, что в скором времени останусь наедине с проблемами. Хотя – тут как сказать, не совсем одна, Вова согласен видеть меня ежедневно, лишь бы играть роль великого гуру. А у него дома я была в относительной безопасности. Кроме того был Панк. В отношении которого у меня не сложилось однозначного мнения. Он меня здорово смущал своим существованием. Особенно, когда оказывался совсем близко. И еще меня нервировало то, что при его появлении у меня вздрагивало сердце.
– Ты заметила – в последнее время ни одного посягательства на твою дверь не было, – торопливо напомнил Дэн и отбыл в свою распрекрасную Норвегию.
Я здорово тосковала первые пару часов. Я вообще-то привязчивая. Но стараюсь это скрывать. Я даже стараюсь поменьше общаться с людьми, которые мне нравятся – вдруг мою привязчивость заметят.
Вот Дэн он точно не такой. Он со всеми, кроме меня, необщительный. Он сам рассказывал, что ему иногда кажется, что вокруг одни уроды и дебилы. Он почти мизантроп. Но не такой мизантроп, как Вова или Панк. Они все-таки изредка идут на общение. С такими же, как они сами. Я – исключение.
В первый день без Дэна я безрадостно покаталась на велике, зашла к Вове и напекла оладьев. Которые получились даже вкусными – мне попробовать дали. Пока Вова меня хвалил, Панк уплел все приготовленное. За что был обвинен в наличии глистов.
– Ну, и как там, в мире? – спросил Вова.
– А я сегодня снова была на пешеходной зоне, там, где уличных музыкантов много. Стояла между растафари и ирландцами. В правое ухо реггей, с левое – рил или джига.
– Что, реально на волынках играли? – оживился Панк, не расслышав, что я сказала.