Хранители Кодекса Люцифера полностью

– Этот момент не повторится.

– Здесь?

– Такое возможно только здесь.

– А вы и оба ваши телохранителя отсюда не…

– Нет, – мягко ответила она.

Это должно было бы вызвать у него отвращение. Однако вибрация, которую Игнац ощущал все это время, внезапно приобрела ритмичность и словно скатилась из его грудной клетки в нижнюю часть живота. Вибрация, потрясавшая ранее сердце молодого человека, теперь начала волновать его чресла. Он стал между двумя слабо покачивающимися, стоящими на коленях фигурами и занялся своими штанами. Когда они были расстегнуты и упали, накрыв отвернутые манжеты сапог, он запустил пальцы в две копны волос и притянул к себе головы.

Пока Игнац, постанывая, почти не дыша и дрожа всем телом, получал удовольствие, она шептала ему на ухо – неустанно, щекотно, горячо, возбужденно, так что у него в мозгу, казалось, подергивался змеиный язык. Он слушал объяснения, рекомендации, умозаключения. Пока его член пылал в двуязычном пламени и ему приходилось держать колени сведенными вместе, чтобы они не подкосились, он внимал ее словам. Они были четкими. Они были логичными. Они были правдивыми. И все это время у него перед глазами стояла картинка с рогатым, ухмыляющимся, запускающим лапу в этот мир, уверенным в победе, и она становилась все больше и больше, пока не заняла весь обзор, а затем и весь его мир. И шепот теперь вырывался не из ее, а из его рта, и когда Игнац потерял контроль над собой и начал, тяжело дыша, вздрагивать, он уже принадлежал ей… и ему.

Растерянно моргая, мокрый от пота, Игнац сделал над собой усилие и остался на ногах. Ему захотелось нагнуться, чтобы поцеловать распухшие рты стоящих перед ним на коленях людей, но тут его резко развернули. Лицо телохранителя, отдавшего ему золотой зуб дьякона Маттиаса, нависло над ним, и он с трудом осознал, что штаны по-прежнему болтаются у него вокруг щиколоток.

Навстречу ему метнулся кулак. Мир, в который Игнац еще не совсем вернулся, раскололся на куски от боли.

Александра, широко раскрыв глаза, огляделась.

– Здесь я еще никогда не была, – сказала она. Когда девушка говорила, вокруг ее лица появлялось небольшое облачко.

Генрих улыбнулся.

– Здесь уже почти целое поколение никого не было. Возможно, и пробегал кто-нибудь по коридору для слуг. Но так, чтобы по-настоящему быть здесь, чтобы восхититься всей этой красотой… – Он покачал головой.

Александра Хлесль еще раз покружилась, запрокинув голову. За многие годы смены жары и холода фрески и расписные деревянные потолки заметно пострадали, толстый слой многолетней пыли покрывал подоконники и декоративные стенные панели. Окна были слепыми; несмотря на январский холод, воздух в помещении оставался затхлым. Если, и звучало еще эхо прославленных торжеств, имевших место в зале Владислава в королевском дворце Града, Генрих его не слышал. Тем не менее он был полон решимости заставить его звучать – для Александры.

Обычно Генрих, чтобы сделать женщину уступчивой, применял совершенно другой подход: шла ли речь о горничной или дворянке, контраст между его ангельским обличьем и его свирепостью ослеплял всех. Его взгляд, казалось, излучал обещание исполнить любое, самое потаенное сладострастное желание, и это покоряло большинство из них – и служанок и аристократок, – причем последних несравненно сильнее. За ослеплением следовало извращение. С тех пор как Диана рассказала ему о его удивительном и внушающем опасение даре, Генрих наблюдал за ним в действии, экспериментировал, – но не пользовался им. После того как он чуть было не забил до смерти темноволосую шлюху, Генрих больше не осмеливался соблазнять женщин внеборделя: у него не было уверенности в том, что ему удастся контролировать свои чувства. Одно дело, когда тебя вышвыривают на улицу из борделя, потому что ты сломал нос и выбил парочку зубов какой-то красотке. Но столкнуться с подобными обвинениями во дворце – не важно, жалуется на него хозяйка дома или служанка, на лице которой остались совершенно определенные следы, – это уже совсем другое. Тут вряд ли отделаешься запретом переступать порог этого дома. Так можно и в тюрьму попасть, что, в свою очередь, приведет к тому, что он станет абсолютно бесполезным для Дианы и ее планов и сам подпишет себе приговор. Генрих допускал, что она лично наблюдала бы за тем, как подкупленный тюремщик будет душить его. Возможно, она даже села бы на него сверху и воспользовалась бы эрекцией, возникающей у мужчин при удушении, что для Генриха могло бы стать самым желанным смертным часом, если сравнивать его с беспомощным желанием, которое он испытывал к ней. Однако страх Генриха перед смертью, тем более смертью в ее присутствии, был сильнее. Знать о безжалостности Дианы и, несмотря на это, при каждой мысли о ней ощущать в себе огонь желание наслаждаться тем, что полностью находишься в ее власти, было весьма необычным видом извращения. Генрих, испробовавший почти все, всякий раз, думая об этой женщине, чувствовал, как его тело охватывает жаркий трепет.