Филиппо обернулся. Он не слышал, чтобы кто-то спускался по лестнице, и, тем не менее, увидел стоявшее на последней ступени прекрасное видение в белом платье с белыми длинными рукавами с прорезями по испанской моде, такими белыми, что они казались крыльями ангела. Красные рукава нижнего платья, видимые от локтя до кисти, и маленький треугольник красной материи под жабо настолько не соответствовали ему, что почти шокировали. На шее красовалось ожерелье из золотых роз, и такие же золотые розы были вышиты на корсаже верхнего платья, следуя элегантным изгибам ее тела вплоть до узкой талии и дальше по юбке, образуя единую непрерывную линию до самого низа. Ожерелье матово поблескивало на белоснежной ткани. Волосы были забраны высоко вверх и ничем не украшены, кроме единственной свежей розы, казавшейся сейчас, в январе, настоящим волшебством. Лицо ее было бледным, глаза излучали какой-то слабый свет. Филиппо, лишь несколько раз нарушавший обет целомудрия, неожиданно представил себе, каково бы это было, если бы женщина распустила волосы и позволила их благоуханным волнам накрыть его, если бы она расстегнула корсет своего платья и позволила своему телу распуститься. Его мысли спутались, и тут неожиданно в памяти всплыл сонет, который он когда-то слышал: «Вдыхая аромат ее шагов, / Я онемел, я умереть готов – / Весь в благорастворении шелков…» После довольно продолжительной паузы он поклонился.
–
– Откуда вы идете, ваше преподобие?
Он подумал, что ей лучше не знать, из каких именно мест ноги привели его сюда.
– Из Рима.
– Из Рима – и прямо в наш дом? – Улыбка, растянувшая ее губы, не отразилась на лице.
– Не прямо.
– А как же?
– Окольными путями.
Вы всегда отвечаете в двух словах?
– Нет, госпожа.
Губы ее слегка дрогнули.
– Если вы хотите дождаться, когда толпа разойдется, то добро пожаловать.
– На толпу, – возразил Филиппе – ищущему совершенно не стоит обращать внимания.
– Ищущему? Чего же вы ищете?
Филиппо знал, что в данном случае правда окажется самым могучим средством.
– Веру, – ответил он.
– И вы надеетесь найти ее здесь?
– Здесь я надеюсь найти ответ.
– Ответ, в котором тоже всего два слова?
– Возможно, – согласился Филиппо. – Как насчет такого: «Кодекс Гигас»?
Она так долго молчала, что Филиппо решил уже, что пошел по ложному пути. Но затем он заметил, что атмосфера в доме неожиданно изменилась. Ее изящная высокая фигура теперь, казалось, излучала холод, которого раньше не было. Он потрясенно понял, что холод этот направлен на него.
– Следуйте за мной, – приказала женщина и молча пошла вверх по лестнице.
Вольфганг Зелендер, спотыкаясь, брел вперед. Аббат подозревал, что состояние оцепенения, в которое было погружено его тело, не было бы таким серьезным, если бы он попытался получше разобраться в ситуации. Но, к сожалению, это было невозможно. Принять тот факт, что он и его монахи действительно вынуждены были бежать – именно бежать, а не отступать по заранее намеченному плану или совершать частичную эвакуацию монастыря, – для него было просто-напросто чересчур. Вольфганг чувствовал себя так, будто находился в ночном кошмаре, и то, что он с трудом переставлял ноги, что холод сковывал его движения, а пение монахов, заглушаемое сырым и холодным, дующим резкими порывами ветром, превращалось в еле слышные причитания, еще больше усиливало ощущение потерянности.
Время от времени у него в черепе возникала какая-нибудь трезвая мысль и внутренний голос укоризненно говорил ему, что он повел себя не так, как надлежало поступить пастырю своего стада. И тогда он смутно чувствовал стыд и отшатывался от картины, на которой беспомощный аббат Вольфганг молился у себя в келье, в то время как смотритель винного погреба и привратник (да-да, именно он!) почти хладнокровно организовывали побег, совершенно не нуждаясь в его помощи. Вольфганг вспомнил, как его взяли под руки и вывели из кельи, и перед глазами мелькнуло помещение, так долго служившее центром его деятельности. Аббат вспомнил надпись
Раньше он презирал аббата Мартина, своего предшественника, за то, что тот не смог противостоять безумию. Однако разве «Изыди, сатана!» не энергичнее, чем жалобный плач, который он сам написал рядом: «Отче, зачем Ты меня оставил?»
Они шли вереницей, противясь напору ветра и сгибаясь под тяжестью ноши, которую по очереди взваливали на плечи. Им удалось спасти большую часть сокровищ монастыря: дароносицы, золотые чаши, украшения из драгоценных металлов, обычные золотые монеты, но книги, все до единой, остались в монастыре. Однако эта, самая драгоценная, покоилась в своем сундуке, в сложном подвесном устройстве между двух ослов.