Лошади уже нервничали и били копытами. Александра, опустив голову, сидела на лошади Генриха; ноги девушки были связаны под животом лошади, а запястья скованы. Изольда протолкнулась вперед, подбежала к ней, сложила из указательного и большого пальца пистолет, прицелилась в Александру и произнесла:
Генрих оттолкнул руку Изольды и, размахнувшись, ударил ее по лицу. Девушка упала на землю, как будто бы в нее попали камнем, и растерянно посмотрела на него снизу вверх. Кровь побежала у нее из носа, и она заревела. Тыльная сторона кисти Генриха горела. Он едва сдержался, чтобы не забить ее ногами и больше никогда не слышать этого воя.
– Сажай ее на лошадь! – крикнул он Филиппо. – Или я за себя не ручаюсь!
Затем Генрих обернулся к Киприану и понял, что глупость Изольды доставила ему удовольствие: он стал свидетелем смертельного потрясения Киприана, который заметно побледнел, рассмотрев осевшую на лошади фигуру.
Александра медленно подняла голову, пристально посмотрела на пленника Генриха и издала звук, похожий на задушенный крик.
– Отец?…
Генрих рванул цепь. Киприан не был готов к этому и сделал неверный шаг вперед, но затем неожиданно быстро развернулся, так что часть цепи намоталась на его предплечье, и резко дернул ее на себя.
Генрих потерял равновесие и упал на землю, но тут же с головокружительной быстротой вскочил. Киприан был уже почти над ним, натянув кусок цепи между мощными кулаками. Генрих отступил и прицелился из пистолета в девушку на лошади. Сквозь неистовую ярость, заполонившую мозг Генриха, с трудом пробилось понимание того, что Киприан непременно одолел бы его, если бы только цепь оказалась на шаг короче.
– Назад, иначе я застрелю ее! Прямо у тебя на глазах! – Голос Генриха срывался.
Киприан поднял обе руки и замер. Цепь скользнула вниз с его руки.
Генрих тяжело дышал. Он вдруг услышал хриплый голос в своей голове: «Если вы и он столкнетесь в темном переулке…» С трудом переставляя ноги, которые, казалось, не принадлежали ему, он подошел к Киприану и провел дулом пистолета по его лицу. Из длинной царапины потекла кровь. Киприан и бровью не повел.
Александра снова закричала.
– Оставь его в покое, свинья! Отец!
– Все, поехали! – приказал Генрих и взвился за ее спиной на лошадь. – Сегодня вечером все семейство вновь будет вместе. В аду.
Вацлав восхищался Агнесс, которая умудрялась, несмотря ни на что, сохранять спокойствие. Во всяком случае внешне она выглядела достаточно невозмутимой. Недавно он понял по ее глазам, что она, как и он сам, очень боится за Александру. Однако Агнесс не позволила страху вырваться наружу. В этом она была очень похожа на Киприана. Старые истории о том времени, когда Агнесс и Андрей увидели друг друга впервые и поняли, что они брат и сестра, Вацлав слышал довольно часто, но лишь теперь они показались ему достоверными, ибо он воочию увидел целеустремленность и спокойную решимость этой удивительной женщины.
Сам он едва мог спокойно стоять, когда они спешивались, чтобы дать лошадям отдохнуть или подкрепиться.
Вацлав облегченно вздохнул, когда наконец увидел развилку, о которой говорила Агнесс. Отсюда дорога прямиком вела в Брюн, так что вечером они наверняка будут там. Он надеялся, что Вилем Влах и Андрей, выехавшие на день раньше, уже начали поиск Александры. Вацлав застонал от нетерпения. Он отдал бы правую руку, лишь бы отправиться с ними, но понимал, что должен быть рядом с Агнесс. Адам Августин снова оказался достойным доверия и собрал в своем доме всех писарей и бухгалтеров фирмы, которых он смог уговорить и дальше хранить верность фирме «Хлесль и Лангенфель», – авось повезет.
Собралось удивительно много людей, и вскоре дом Августина превратился в контору, где они все вместе пытались спасти ту часть фирмы, на которую король не мог наложить лапу. Дом был наполнен ползающими детьми, деревянными игрушками и поварами, маленьким подразделением которых с военной эффективностью руководила жена Августина. Кроме того, нужно было позаботиться об Андреасе и маленьком Мельхиоре, в конечном счете тоже оказавшихся в доме семейства Августин! То, что все это было сделано в течение одного-единственного дня, в значительной степени стало заслугой Агнесс. Тем не менее времени оставалось в обрез, и Вацлав, которому, как и всем остальным, Агнесс тоже надавала кучу поручений, грыз ногти, чтобы не закричать от нетерпения отправиться в путь.
Он пришпорил лошадь. Дорога, которая после перекрестка вела дальше, в Брюн, и ширина которой осталась прежней, кажется, подмигнула ему.
Перекресток, как и всегда, представлял собой небольшую группу деревьев, среди которых имелась мощная древняя липа, что свидетельствовало о том, что раньше здесь, должно быть, стояла виселица. Теперь же они увидели только распятие, а перед ним на коленях – очень знакомая картина! – молящуюся фигуру.