Неистовство, смешанное со страхом перед ее безжалостной проницательностью по отношению к человеческой сущности, а вместе с ним вот уже несколько часов подавляемое желание охватили Генриха.
Эмоции захлестнули его, как морские волны. Он прыгнул к ней, оттолкнул Филиппо в сторону, рванул женщину на себя и с силой прижался к ее губам. Губы Поликсены были горячи, уступчивы и без намека на возражение против его поцелуя. Он тяжело дышал. Она была как кукла в его руках. Он начал покрывать ее лицо поцелуями.
– Расскажите нашу общую историю, – простонал он. – Я весь ваш, я никогда не принадлежал никому другому.
Он стал лизать ее лицо, как недавно лизал лицо Александры. Ее макияж превратился в надушенную грязь у него во рту. Она неожиданно начала защищаться, но он не ослаблял напора.
– Вы… – бормотал он, – я принадлежу вам. Владейте мной. Возьмите меня. Приказывайте мне. Убейте меня потом, но позвольте мне еще хоть раз с вами…
Она ударила его коленом снизу вверх. Генрих предвидел это и вильнул тазом, избежав удара, хотя больше всего на свете в этот момент он хотел прижать твердый как камень член к ее телу. О чем он забыл, так это о ногтях, которые не замедлили проехаться по его лицу. Когда Генрих раньше пытался поцеловать ее, она всегда насмехалась над ним, увертываясь и одновременно прикидываясь, будто он ее возбуждает. Однако сейчас она сопротивлялась всерьез, пылая ненавистью к нему. Он отшатнулся. Ее лицо исказилось, и внезапно в нем что-то стало не так. Генрих не успел рассмотреть, что именно, потому что она выплеснула полный бокал ему в глаза. Жидкость ослепила его. Молодой человек машинально схватил кувшин с вином и сбросил поднос на пол, услышав, как две трети годовых расходов Пернштейна разлетаются на осколки. В следующее мгновение он вылил кувшин вина на искаженное гневом лицо женщины.
Поликсена закрыла лицо руками и завизжала. Она отпрянула, натолкнулась на сундук, затем налетела на зеркало, висевшее на стене, и сбросила его на пол.
Оно лопнуло с громким, как выстрел из мушкета, треском и разлетелось на миллион мелких блестящих осколков, в которых миллион раз отразилась мечущаяся по комнате, спотыкающаяся, неистово кружащаяся белая фигура. Александра кричала от страха. Генрих замер, парализованный ужасом. Он видел верхнюю часть белой одежды, залитую вином и покрасневшую, как от крови; волосы, свисающие потемневшими мокрыми прядями; стройные белые руки, вцепившиеся в лицо и вздрагивающие, как два бледных, охваченных паникой паука. Он слышал, как тяжело дышит Филиппо.
Внезапно визг Поликсены перешел в хриплый, низкий вопль, в невнятные животные стоны заживо горящего на костре существа. Она упала на колени и стала извиваться в невидимом пламени. Генрих уронил кувшин и оттолкнул Александру в сторону. Он не спросил ее, что она увидела. Генрих даже себя не спрашивал, что, как ему показалось, он увидел, прежде чем содержимое бокала ослепило его. Он подскочил к дрожащей фигуре, упал рядом с ней на колени и отнял ее руки от лица.
Он услышал, как ее стоны снова перешли в визг сумасшедшей.
Он услышал, как Филиппо ахнул: «Святая Мария, Матерь Божья!»
Он услышал, как крики Александры затихли, задушенные чистым ужасом.
Он слышал все это и одновременно не слышал. Он вглядывался в лицо Дианы, лицо Поликсены, лицо своей госпожи, лицо женщины, которая проникла в каждую клеточку его тела и ради которой он готов был уничтожить весь мир, если бы она этого потребовала.
Он пристально смотрел в ничем не прикрытую гримасу дьявола.
Ее черты лица, кожа, размах бровей, форма век, нос, губы – все было воплощением красоты. Что-то сохранило ей молодость и красоту, не давая выглядеть на свой возраст, хотя ей уже исполнилось полвека. Но вместе с этим сохранилось и отталкивающее родимое пятно на левой половине ее лица. Генрих вспомнил о тенях, которые ему почудились под слоем косметики. Теперь они предстали перед ним без маски.
Это был огненно-красный, поставленный на вершину треугольник, протянувшийся от ее носа через превосходный изгиб щеки и до самой дуги подбородка. Насыщенность его цвета была неодинаковой. На нем были более светлые пятнышки и прожилки, а часть пятна на лбу выглядела так, как будто бы кровь стекала у нее между бровей и вниз, к вискам. Ее щека вздрогнула, и пятно скривилось, снова приобретя тот вид, от которого у него недавно перехватило дыхание: ухмыляющийся, искаженный волчий облик дьявола.
Он таращился на нее, голова его кружилась, как в водовороте, и все время звучал вопрос: не были ли все те случаи, когда он видел ее в Праге и считал ненакрашенной, только сном?