Александра увидела прямо перед собой, как первый стражник раздраженно повернул голову к своему товарищу, а затем опять попытался проникнуть взглядом в мрак подвала.
– Черт побери, вон отсюда, я сказал! – закричал он и вновь обратился к товарищу: – А что тебя, собственно, не устраивает?
– А я и на стреме с удовольствием постою, – произнес второй стражник и добродушно засмеялся.
Первый стражник сделал несколько шагов вниз по лестнице и остановился.
– Ну хорошо, – сказал его напарник. – Старая карга, которую мы встретили по пути, сказала, будто здесь спрятались парень и девчонка. Эта баба наверняка завидует, потому что в это время года никто не шляется по этим чертовым развалинам, чтобы вставить ей разок. Так что подумай, что случится, если мы действительно кого-то здесь найдем.
Шаги на лестнице затихли. Александра не могла сдержаться и не посмотреть на Вацлава. На его лице отразилось ее собственное удивление.
– А знаешь, что произошло, когда Блажей и старый Люмир в прошлом году наткнулись под мостом на племянника графа Мартиница, когда тот торчал в заднице дьякона церкви Святого Фомы? Они ведь не брали взятки, а их обоих засадили в кутузку за содомию…
Вацлав широко открыл глаза, и его губы задрожали. Александра вспотела – не только от страха, но и потому, что внезапно вытянувшееся лицо Вацлава вызвало у нее смех, который с трудом удалось подавить.
– О боже! – воскликнул стражник.
– Наш обход окончен, – сказал напарник, – смываемся.
Мужчина на лестнице не двигался. Потом он проворчал что-то нечленораздельное и, тяжело ступая, стал наконец подниматься по ступеням. Вскоре стража ушла. Александра будто оцепенела и стояла, по-прежнему прислонившись к стене.
– Так-так, – произнес Вацлав после долгого молчания. – Племянник графа Мартиница. Кто бы мог подумать?
Александра истерически рассмеялась и успокоилась только тогда, когда Вацлав наконец отпустил ее руку. Она вытерла слезы с глаз и глубоко вдохнула. Вацлав снова поставил оторванные доски на место и, ни слова не говоря, вышел на открытый воздух. Александра последовала за ним. Интерес к дальнейшему изучению подвала у обоих куда-то пропал.
Когда они оказались наверху, их опять охватило прежнее смущение. После довольно продолжительной паузы Вацлав прервал молчание.
– Ты что-нибудь видела? – спросил он. – Я почти ничего не мог различить, только что-то вроде тени. Там было что-нибудь?
Александра покачала головой. Она изумилась тому, как спокойно звучал ее голос.
– Нет. Все, что я видела, это груда осыпавшихся камней В середине прохода. Может быть, когда-то стража обратила внимание на то, что в подвале опасно находиться, и забаррикадировала его.
– Н-да… – Вацлав замялся и поднял плечи. – Ну, тогда… до скорого.
– Да, до скорого, – ответила Александра. Они разошлись, будто следуя тайному знаку, каждый в своем направлении. Александра решила не оглядываться, но потом все-таки обернулась. Вацлав тоже обернулся. Он помахал ей. Она опустила голову и зашагала дальше, в переулок Кенигсгассе, где в нескольких десятках шагов отсюда находился ее дом. Впоследствии ей казалось непостижимым, как близко он находился от старых развалин, где она чувствовала себя так, будто побывала на расстоянии сотни миль от дома.
Александра задавалась вопросом, почему она не сказала Вацлаву правду. Может, это объяснялось ее неуверенностью в том, что она, собственно, увидела? Что в какую-то секунду ей показалось, будто притаившаяся тень не была грудой камней? Что там, в глубине прохода, стоял большой тяжелый сундук, обмотанный цепями, словно в нем было заперто чудовище, которое никогда-никогда не должно выйти наружу?…
Андрей давно уже влюбился в Брюн. [10]Впрочем, почему это произошло, он не знал. Возможно, причина заключалась в том, что город самоуверенно поднимался к отвесному замковому холму и, казалось, не столько униженно приникал к его стопам, сколько намеревался покорить его. Или же в том, что город постоянно предлагал желанное разнообразие, откуда бы ни приходил путник: с юга, из Вены, с севера или из Праги. Если путник отправлялся из Вены, монотонная равнина, протянувшаяся между городом Габсбургов и непоседливым моравским центром торговли, заканчивалась цепями холмов на севере от Брюна. Если же путник прибывал из Праги, то цепь холмов переходила в равнину, которая расстилалась перед его глазами, вот уже два дня не видевшими ничего, кроме узких долов, темных лесов над отвесными обрывами и глухих деревенек, и проливала бальзам на его истерзанную душу.