Агнесс подошла к окну и раздвинула тяжелые шторы. К своему изумлению, Александра только сейчас поняла, что день уже в разгаре, и заметила, что мать была полностью одета Сколько же она спала или, точнее, как долго она пребывала в плену у кошмара?
– Это передали для тебя, – сказала Агнесс и подняла повыше свернутый листок. Она с трудом заставила себя улыбнуться. – У тебя есть поклонник, о котором мне ничего не известно?
Целых полсекунды на языке у Александры вертелся язвительный ответ: «Больше я ни на один твой вопрос не отвечу!» Но она слишком устала.
– Нет, – ответила девушка, забрала листок и повертела его в руках.
– Вся семья уже собралась внизу, – продолжала Агнесс. – Ты спустишься? Твоему отцу пришла поставка от булочника, за которого он вступился, потому что его права нарушали. У нас узкий семейный круг – на этот, раз никаких кардиналов. – Она снова натянуто улыбнулась.
– А дядя Андрей?
– У нас узкий семейный круг.
Александре вдруг показалось, что улыбка матери приобрела некое новое качество. В этой улыбке чувствовалась какая-то невысказанность. Похоже, Агнесс занимало то же самое, что теснилось в мозгу у Александры: белое пятно в истории жизни ее кузена, пребывание дяди Андрея в вечных холостяках, совершенно неподходящие чувства Вацлава к Александре, открыто написанные у него на лбу, будто впечатанные…
– Мы ждем только тебя, – добавила Агнесс.
Александра спустила ноги с кровати. У нее было такое ощущение, что все ее тело одеревенело. Она равнодушно провела ногтем под печатью и открыла письмо. Затем она впилась глазами в текст:
Александра вскочила с постели. Сердце ее бешено колотилось. Сколько времени осталось до того, как прозвонят полдень? Где бумага? Где перо?
Добравшись до Праги, Филиппо понял, что его путешествие пока закончилось. Он стоял на большом мосту, поворачиваясь во все стороны, так что перед его глазами сменялись живописные виды: Град на отвесных скалистых склонах, – крыши и фасады Малой Страны и десятки устремленных ввысь шпилей Старого Места. Все это наводило на мысль, что он нашел темного двойника своего родного города, Рима. Не то чтобы у Рима не было достаточно темных сторон – пожалуй, даже больше, чем светлых, если уж быть точным, но в целом город воспринимался как светлый. А вот Прага, казалось, зашла куда глубже в тень, чем Рим, и скрывала намного больше тайн в своих бесчисленных переулках-ущельях и потайных уголках. В ночном Риме, полном суеверий и хаоса, по улицам бродили призрачные легионы с барабанами и фанфарами; отправляясь на смерть в какую-нибудь отдаленную страну, солдаты не успевали попрощаться с родиной, и только смерть связывала их души с родной землей и боевыми товарищами. По пражским площадям шатались вздыхающие тени отверженных влюбленных, повешенных предателей и призванных самим дьяволом алхимиков – жалкие призрачные фигуры, которые опережали даже одиноко топающего Голема.
В Вене Филиппо сообщили, что епископ, а теперь уже кардинал Мельхиор Хлесль пребывает на данный момент в Праге Путешествие на север в предрождественское время оказалось весьма тягостным. Двигаясь в вечных сумерках по замерзшим дорогам, Филиппо чувствовал себя одной из сиротливых призрачных фигур. Если бы он не провел уже несколько месяцев в пути, то, наверное, не нашел бы в себе сил на этот последний отрезок. Не броди он по дорогам в полном одиночестве так долго, что в некоторые из ночей начинал искренне верить в то, что превратился в бесплотный призрак, который из-за сомнений обречен скитаться по свету до тех пор, пока сострадательная душа не освободит его, Филиппо, возможно, сдался бы. Однако пустота в душе может ничуть не хуже толкать человека вперед, чем до краев наполненное верой и глубокой убежденностью сердце.
В архиепископский дворец у ворот Града Филиппо пускать не хотели. Впрочем, он был к этому готов; в Вене к нему относились аналогичным образом. Однако существовало волшебное слово, и хотя каждый раз после этого у Филиппо болел желудок, он решил и здесь им воспользоваться.