– Их становится все больше, преподобный отче! – произнес дрожащий голос.
Аббат кивнул, но не повернулся. Он не сводил взгляда с надписи на стене, которую распорядился оставить как напоминание для себя и как предостережение о том, что может произойти, если люди перестанут верить в силу Господа.
– Что нам делать, преподобный отче? А вдруг они начнут выламывать ворота? Ты же знаешь, что они недостаточно крепкие.
Конечно, он знал, что ворота недостойны даже того, чтобы их так называть. Еще с тех пор как он прибыл сюда по приказу кайзера и через посредничество своего хорошего друга в высших кругах Церкви, чтобы принять приход, осиротевший после смерти его предшественника, аббата Мартина, здесь не было никаких ворот. Вход в монастырь выглядел так, как будто выдержал штурм. Позже он узнал, какое мрачное сокровище хранилось в стенах монастыря, и узнал, что монастырь действительно подвергся нападению. Аббат Мартин так и не отдал распоряжение отремонтировать ворота, а дисциплина среди монахов сошла на нет. «Совсем не так, как на Ионе», – подумал Вольфганг. Постепенно оправляющийся после нашествия чумы Браунау с его роскошным культурным ландшафтом не имел ни малейшего сходства с шотландским островом и убогой морской простотой. Впрочем, для аббата не было никакой разницы, ибо он, Вольфганг Зелендер фон Прошовиц, был призван сюда, в это место, потому что Богу было угодно, чтобы здесь появился тот, кто своей решительной рукой снова наведет порядок. И то, что он, на протяжении десятилетий следуя своему призванию, в глубине сердца понимал, что охотно бы остался на Ионе, где море придавало вере простой, всепроникающий ритм, не должно было играть никакой роли. Аббат приступил к выполнению задания, полный нерушимой веры в то, что сможет закончить все в течение одного года, максимум двух лет. Когда же аббат узнал, что здесь, в Браунау, действительно находилось само Зло, то дал себе пять лет и принялся за проведение контрреформационных мер в городе согласно назначенному им сроку.
Тем временем прошло уже десять лет, и все, что ему удалось сделать, – это установить новые створки монастырских ворот. Но заделать их в каменную стену так, чтобы они смогли выдержать штурм, казалось ему абсолютно невозможным. Монастырь, некогда один из центров учености Богемии, когда-то находился на попечении богатого города суконщиков, а ныне очутился на краю света, а сам город был ослаблен наводнениями, эпидемиями и упорствующей ересью, таящей в себе изменение образа мыслей его жителей.
Время от времени в своих уединенных молитвах аббат спрашивал Господа, почему тот покинул его. Но иногда ответ приходил из другого источника, который дышал глубоко под землей, в подвалах монастыря, и выдыхал свою порочность в его душу.
– Возвращайся к остальным. Продолжайте молиться. Продолжайте петь. Те, кто там, снаружи, должны вас слышать. Когда ворота падут, ваши тела должны стать тем препятствием, которые остановят еретиков.
Монах колебался. Аббат Вольфганг посмотрел ему прямо в глаза. Они были широко распахнуты, а лицо монаха посерело.
– Ворота выдержат, – сказал аббат и заставил себя улыбнуться.
Монах торопливо вышел. Взгляд аббата Вольфганга снова скользнул по надписи, которую он осознанно распорядился оставить на стене, когда отдавал приказ замазать все остальные штукатуркой и краской. Он приготовился к борьбе против распущенности, лжеучения, отсутствия ориентиров и, как всегда, дал себе установку провести свой собственный крестовый поход против ослабления веры в том месте, за которое он был в ответе. Никто не сказал ему, что в действительности аббат выступал против вещи, которая лежала в подземелье под сводами монастыря, запертая в многочисленных сундуках, закованная в цепи, вещи, относительно которой многие утверждали, что могли чувствовать ее вибрацию и слышать шепот. Эта вещь никак не проявляла себя, пока Вольфганг отказывался верить в историю ее происхождения, и все же время от времени именно она что-то шептала ему на ухо, когда его ненависть к сопротивлению власти была такой сильной, что он боялся задохнуться от нее.
