Она снова взяла его за руку, как будто не было ничего естественнее, и в тот момент он почувствовал себя лучше от прикосновения ее ладони в мягкой перчатке.
– Да? Почему бы не оставить прошлое в покое?
– Я бы не против. – Он кивком указал направление. – Вот сюда, на поляну.
Она бодро последовала за ним.
– Это возможно. Просто отпусти его. Все, что произошло, – это часть войны, ее одиночества, ее травм. Оставить ее в прошлом вместе со всеми воспоминаниями, в том числе и утраченными, которые не стоит пытаться оживить, – это способ исцелиться.
Он остановился и посмотрел на нее.
– Тебе правда всего двадцать два?
Она усмехнулась.
– Я всегда считала, что возраст не имеет значения.
– Теперь, если мы пройдем мимо этих деревьев… – пробормотал он. – О да, вот мы и пришли.
– О, Лекс, я помню это место! – воскликнула она с удивлением, и он усмехнулся, радуясь ее восторгу. – Мы были здесь как-то весной, не так ли… Я имею в виду всех нас – вместе с нашими родителями?
– Действительно, было такое.
– Ковер из колокольчиков! – воскликнула она.
«Хорошо сказано», – подумал он, радуясь, что вспомнил про это место для пикника, которое в детстве всегда казалось ему волшебным. Потрясающий контраст между лимонно-зелеными листьями буков и россыпью фиолетовых цветов, которые тянулись куда хватало глаз. Компанию им составляли только птицы.
– Это самое романтичное место в мире. Спасибо, Алекс.
Романтика не входила в его намерения.
– Я всегда говорил, что, глядя на колокольчики в этом лесу, хочется писать стихи, – а я не поэт.
– О, не знаю. А мне почему-то помнится, что ты всегда был сентиментальным.
Он задумался над этим, тем временем подбирая подходящее место, чтобы расстелить покрывало.
– Как бы не раздавить их, – подумал он вслух.
– Уверена, цветы тянутся на сотни миль, – сказала она, и он удивленно кивнул, разворачивая ковер. – Я, кажется, вспоминаю, что ты говорил мне, будто в колокольчиках живут феи, и я тебе верила.
Он подал ей руку и помог сесть. Пен сбросила туфли на низком каблуке, сняла соломенную шляпку с гармонирующей светло-желтой атласной лентой и легко опустилась на колени, не обращая внимания на свое узкое платье. Она подняла голову к солнечному свету, купаясь в светлом сиянии золота. Ее волосы блестели на солнце, и крошечные мотыльки замелькали в этом свете, словно отдавая дань ангелу, спустившемуся к ним. Было тепло, и единственными звуками, нарушавшими тишину, были песни дроздов. Эти простые звуки, которые, вероятно, можно услышать в большинстве английских садов, успокаивали его. Война была позади. Начиналась новая жизнь.
– У тебя даже веснушки исчезли, – сказал он.
Она бросила в него свои водительские перчатки, которые ей так и не пригодились.
– Слава богу. Я ненавидела свои веснушки. Ты всегда дразнил меня из-за них. Ты говорил, что они будут расти вместе со мной.
Алекс рассмеялся.
– Ты многое помнишь обо мне, не так ли?
Ее взгляд внезапно стал напряженным, словно превратившись в стрелу, нацеленную на него.
– Я не забываю ничего, что связано с тобой, Лекс.
Он услышал страсть в ее голосе, но решил не обращать на это внимания и просто сменил тему.
– Так, что у нас здесь? – спросил он, притянув ее корзинку поближе.
– Сэндвичи с курицей и орехами, лимонный кекс. Еще вишня, которую я нарвала у нас в саду… и это! – сказала Пен, вытаскивая бутылку шампанского.
– Боже мой! В честь чего это?
Она пожала плечами.
– В честь тебя! Я хотела отпраздновать твое возвращение с того самого утра, когда ты спустился на завтрак.
– В самом деле? Но это было сто лет назад, и ты почти не разговаривала со мной.
– Я была в шоке, – призналась она. – К тому же… ты был в кругу семьи. Я подумала, что лучше дать твоим близким возможность расспросить тебя обо всем.
Он нахмурился.
– Ты ведь не осталась на чтение завещания, да?
Она покачала головой.
– Почему? Отец включил тебя в завещание. Я рад, что тебе досталась та картина. Он называл тебя Пенни Фартинг. Ты и правда была такой маленькой.
– Вот и нет, просто вы все были ужасно большими. Даже Шарлотта ходит на ходулях. Я очень любила твоего отца, Лекс. Я люблю эту картину и всегда думаю о дяде Томасе, когда смотрю на нее.
– Забавно, этот портрет всегда меня беспокоил.
– Почему?
– Потому что она выглядела такой грустной.
– Не грустной. Задумчивой, – сказала Пен и смущенно улыбнулась. – Я всегда чувствовала связь с девушкой, изображенной на этой картине, кто бы это ни был.
– Почему?
Она вздохнула.
– Я не могу сказать тебе всю правду, по крайней мере пока. Как бы то ни было, на это есть две причины, и вторая заключается в том, что я единственный ребенок в семье. Это имеет свои преимущества, я с готовностью это признаю. Но ты и представить себе не можешь, каково это, когда все родительское внимание сосредоточено только на тебе.
Он начал засучивать рукава. Был восхитительно теплый день, даже в тени было тепло.
– Наверно, и правда не могу.
– Пожалуйста, – сказала она, предлагая еду. – Я все приготовила сама.
Он взглянул на нее, и было видно, что он впечатлен.
– Хотя нет, можешь, ведь ты же тоже рос… в центре внимания.
